А я тем временем стоял как неприкаянный. По счастью, Челленджер, заметивший мое смущение, с готовностью пришел мне на помощь, предложив сигарету и заговорив о разных пустяках. Мы с ним сразу оценили друг друга и почувствовали взаимную симпатию. Мне кажется, я был для него более подходящей компанией, чем мужчина, с которым он только что завтракал. Теперь я наконец смог разглядеть и его собеседника.
Это был щеголевато одетый красавец, высокого роста, белокурый, с крупным носом. Держался он высокомерно, томно растягивал слова и, что мне больше всего не понравилось, был какой-то очень уж холеный.
Я перевел взгляд на женщину. Она сняла шляпку и сидела в большом кресле прямо напротив меня. «Усталая мадонна» — вот определение, которое лучше всего к ней подходило. Ее белокурые, почти льняные волосы, разделенные прямым пробором, были гладко начесаны на уши и собраны узлом на затылке. Измученное лицо было мертвенно бледным и в то же время удивительно привлекательным. В светло-серых, с большими зрачками глазах застыло странное выражение отрешенности. Женщина внимательно разглядывала меня. Внезапно она заговорила:
— Присядьте… пока ваш друг не кончит там с Ник.
Ее голос звучал как-то деланно-томно и принужденно, но была в нем неуловимая прелесть — этакая звучная, ленивая красота. Мне подумалось, что я никогда еще не встречал такого усталого существа. Усталого не телом, а душой, как будто она вдруг открыла, что все на этом свете пусто и ничтожно.
— Мисс Бакли очень любезно помогла нынче утром моему другу, когда он подвернул лодыжку, — пояснил я, принимая ее приглашение.
— Ник рассказывала мне. — Она подняла на меня глаза, и я увидел в них прежнее отрешенное выражение. — Все обошлось, не так ли?
Я почувствовал, что краснею.
— Да. Пустячное растяжение.
— А… рада слышать, что Ник не высосала всю эту историю из пальца. Ведь наша маленькая Ник — прирожденная лгунья. Нечто непостижимое, просто талант.
Я не нашелся, что ответить. Мое смущение, кажется, забавляло ее.
— Ник — моя старая подруга, — заметила она. — А что касается лояльности, то я всегда считала, что это очень скучная добродетель. Она в цене главным образом у шотландцев, так же как бережливость и соблюдение дня воскресного. И потом, Ник действительно лгунья, правда, Джим? Какая-то необыкновенная история с тормозами. Джим говорит, что это чистый вымысел.
— Я кое-что смыслю в автомобилях, — сочным голосом проговорил блондин, слегка кивнув в сторону окна.
За окном среди автомобилей, стоявших у гостиницы, выделялся один — длинный и красный. Неправдоподобно длинный и неправдоподобно красный. Блестящий, удлиненный капот пускал ослепительные солнечные зайчики. Словом, это был суперавтомобиль.
Меня вдруг осенило:
— Ваш?
— Мой.
Я чуть было не брякнул: «Ну еще бы!»
В эту минуту к нам присоединился Пуаро. Я встал, он взял меня под руку и, торопливо поклонившись остальным, поспешно уволок в сторонку.
— Дело сделано, мой друг. В половине седьмого мы навещаем мадемуазель в Эндхаузе. К этому времени она уже вернется с прогулки. Вернется… Ну, разумеется, вернется в целости и сохранности.
На его лице я заметил беспокойство, а в голосе тревогу.
— Что вы ей сказали?
— Попросил назначить мне свидание, и как можно скорее. Она немного поколебалась, как и следовало ожидать.
Она подумала… я буквально читал ее мысли: «Кто он такой, этот человечек? Невежа? Выскочка? Кинорежиссер?»
Если бы у нее была возможность, она бы отказала мне, но это трудно. Когда тебя захватывают вот так, врасплох, проще согласиться. Она рассчитывает вернуться к половине седьмого. Ну что ж!
Я заметил, что дело, стало быть, на мази, но Пуаро отнесся к моим словам холодно. Он не находил себе места: ни дать ни взять тот пес, который принюхивается, откуда ветер дует. Весь день он крутился по гостиной, бурчал себе под нос, то и дело переставлял и передвигал с места на место безделушки. А если я с ним заговаривал, махал руками и тряс головой.
Кончилось тем, что ровно в шесть мы вышли.
— Подумать только, — проговорил я, спускаясь с террасы. — Стрелять у самого отеля! Только безумец мог решиться на такое!
— Я с вами не согласен. При определенных условиях риск был совсем не велик. Начнем с того, что сад необитаем. Люди, живущие в отелях, — сущие овцы. Принято сидеть на террасе и любоваться заливом — ну что ж, все собираются на террасе с видом на море. И только я, будучи оригиналом, сижу на той, что выходит в парк. Но ведь и я ничего не увидел. Вы заметили, в парке есть где укрыться — деревья, пальмы, кустарник. Стой себе преспокойненько и жди, покуда мадемуазель не пройдет мимо. А она должна была пройти. Идти улицей гораздо дальше. Мадемуазель Ник Бакли, она ведь из тех, что вечно опаздывают и бегут кратчайшей дорогой.
— И все же это страшный риск. Его могли заметить, а на случайность тут не свалишь.
— Да, на этот раз уж не случайность… нет!
— Вы что-нибудь имеете в виду?
— Нет, ничего… одна идейка. Возможно, она подтвердится, а может быть, и нет. Пока что мы ее оставим и возвратимся к тому, о чем я говорил, — к необходимому условию.
— В чем же оно состоит?
— Право же, Гастингс, вы могли бы сказать это сами.
— Мне не хочется лишать вас удовольствия продемонстрировать, насколько вы умнее меня.
— Что за сарказм! Ирония! Ну ладно… Вот что бросается в глаза: мотивы преступления не очевидны. Иначе, что и говорить, риск был бы чересчур велик. Пошли бы разговоры: «Мне кажется, это такой-то. А где такой-то был во время выстрела?» Э, нет, убийца — вернее, тот, кто хотел им стать, — конечно же, скрывается в тени. И вот это-то меня и пугает, Гастингс! Да, я боюсь, боюсь даже сейчас! Я успокаиваю себя: «Их ведь там четверо». Я говорю себе: «Пока они все вместе, ничего не случится». Я говорю себе: «Это было бы безумием». И все время боюсь. А эти «случайности»… Мне хочется разузнать о них поподробнее.
Он резко повернул назад.
— У нас еще есть время. Идемте улицей. Парк ничего нам не дает. Обследуем обычный путь.
Мы вышли из центральных ворот отеля, повернули направо и поднялись по крутому холму. На его вершину вела узкая дорога, и надпись на изгороди гласила: «Только к Эндхаузу».
Мы воспользовались этим указанием, и через несколько сотен ярдов дорога круто повернула и уперлась в ветхие, давно не крашенные ворота.
За воротами, по правую руку от входа, стоял домик. Он занятно контрастировал с воротами и запущенной подъездной аллеей. Домик был окружен опрятным, ухоженным садиком, оконные рамы и переплеты были недавно окрашены, на окнах висели чистые, яркие занавески.
Какой-то человек в выгоревшей норфолкской куртке возился у клумбы. Когда ворота скрипнули, он выпрямился и глянул в нашу