– Ничего подобного, шевалье. Я родом из Лотарингии. Правда, долго прожила в Англии, я уже рассказывала…
– Ну, тогда мне все понятно. Это из-за проклятых английских туманов…
Анна посмотрела на него с лукавым любопытством:
– Милейший д’Артаньян, неужели вы считаете себя настолько неотразимым, что любая женщина обязательно должна пасть вам в объятия, едва вы этого захотите?
– Да что вы! – сердито насупился д’Артаньян. – Никогда не думал о себе таких глупостей, не говоря уж о том, чтобы утверждать такое вслух… Просто я люблю вас, простите за откровенность, и готов это повторить снова и снова. Черт возьми, ну так уж сложилось, что я – не Вандом, не Граммон, не Конде, Куртанво, Барада![2] Нет уж, за де Батцами, д’Артаньянами и де Кастельморами такого не водилось отроду!
– Дорогой Шарль, но ведь следовало бы еще поинтересоваться и моими желаниями…
– Вы любите кого-то?
– А какое право вы имеете задавать такие вопросы?
– Право любящего.
– Ох! – непритворно вздохнула Анна. – Честное слово, в толк не возьму, когда я только успела внушить вам такую страсть…
– А разве для этого нужно время? – искренне удивился д’Артаньян. – Это как удар молнии, вот и все! Мне хватило одного взгляда в Менге, чтобы потерять покой навсегда…
– Вы слишком молоды, отсюда все и происходит…
– Ну, вы ненамного меня старше, – сказал д’Артаньян.
– Это другое. Женщина, даже если она по годам старше на два-три года, на деле старше лет на двадцать… Я была замужем, Шарль, я вдова, у меня есть сын…
– Черт возьми, выходите за меня замуж, и он будет и моим!
– А вам не рано ли думать о женитьбе?
– Да в Беарне за моими ровесниками порой уже семенит целый выводок детворы! Анна, я как-никак не наивный мальчишка… Простите за откровенность, в Париже у меня хватило времени и случаев, чтобы набраться изрядного опыта… Бывали по– беды…
Сидевшая напротив девушка прищурилась так загадочно и насмешливо, что д’Артаньян невольно вспомнил котов кардинала.
– По-моему, – протянула она с хорошо скрытой насмешкой, – ваши парижские победы могли бы разделить с вами очень уж многие… идет ли речь о Мари де Шеврез, королеве парижских шлюх, или этой вашей Луизе. Я уж не говорю о девицах из квартала Веррери…
– О, вы ревнуете! – вскричал д’Артаньян. – Приятно слышать! Скажите, что вы ревнуете!
Она рассмеялась:
– Шарль, вы неподражаемы… Если так пойдет и дальше, вы меня просто вынудите в вас влюбиться в ответ…
– Что я должен для этого сделать, Анна? – воскликнул он, себя не помня от надежд, ударивших в голову, словно выдержанное вино.
– Прежде всего – исполнить в точности поручение монсеньёра.
– И тогда вы…
– Не ловите меня на слове, Шарль. Это ничего еще не будет значить. Признаюсь, вы мне нравитесь. В вас, простите за откровенность, присутствует то сочетание детской наивности и самого беззастенчивого разгула, что никогда не оставляет женщину равнодушной… Сидите смирно! У вас такой вид, словно вы готовы на меня наброситься, как дикий лесной человек… Вы мне нравитесь, повторяю, но это ничего еще не значит. Уж простите, но я не Мари де Шеврез. Кое в чем я ужасно медлительна… И жизнь нанесла мне несколько тяжелых ударов, вкупе с разочарованиями…
– Значит, у вас никого нет! – ликующе воскликнул д’Артаньян. – И не отрицайте, я это чувствую! Влюбленный человек становится провидцем, верно вам говорю!
– У меня действительно никого нет. Но это опять-таки ничего не значит…
– Дайте мне только шанс!
Ее глаза загадочно смеялись в зыбком полумраке, пронизанном колыханием теней:
– А разве я лишила вас шанса? Что-то не припомню…
– Вы играете со мной по всегдашнему женскому обыкновению, – сказал д’Артаньян, которого бросало то в жар, то в холод. – Ах, как вы со мной играете…
– Быть может, самую чуточку… Шарль, ну остыньте вы немножко, прошу вас! Наверное, все дело в том, что прежде вам попадались исключительно доступные дамы, – иронично подчеркнула она последнее слово. – Скажите по совести, вам приходилось когда-нибудь по-настоящему ухаживать за женщиной? Или всегда складывалось так, что в ответ на ваши недвусмысленные стремления очень быстро следовало быстрое, откровенное согласие? Ну что вы опять хмуритесь? Я права?
– Вы, как всегда, правы, – сумрачно признался д’Артаньян. – Ну да, так уж сложилось… Я не силен в том, что именуется ухаживанием по всем правилам. У меня есть только богатый опыт, а это, как я теперь вижу, совсем даже не то… Но я и правда люблю вас!
– Может, все дело в том, что на этот раз вы столкнулись с сопротивлением?
– Что за глупости вы говорите! – взвился д’Артаньян. – Ничего подобного! Это любовь, уж я-то знаю! И вы, вы тоже помнили обо мне! Я ведь знаю, что это вы передали для меня сто пистолей через капитана де Кавуа!
– Вы уверены?
– Уверен. Сердце подсказывает.
– Ну и что? Это была обыкновенная жалость к юноше, попавшему в нешуточную передрягу…
– Ничего подобного!
– Думаете?
– Я же говорю: всякий влюбленный – провидец вдвойне! Анна…
Она решительно встала:
– Думаю, мне пора идти спать…
– А я? – совсем по-детски спросил д’Арта– ньян.
– А вы преспокойно можете устроиться здесь. Лавка достаточно широкая… а постель в спальне слишком узкая. Настолько, что самому благонамеренному человеку обязательно полезут в голову игривые мысли. А я устала и хочу отдохнуть. Как бы я к вам ни относилась, но слушать остаток ночи ваши неизбежные признания и клятвы… Нет уж, ложитесь здесь, на лавке.
– А выкуп? – расхрабрился д’Артаньян.
– Простите?
– Есть такой обычай у крестьян. Вроде игры. За выполнение иных просьб требуют выкуп…
– И что же вы от меня потребуете?
– О, ничего невыполнимого или особо тягостного для вас, – сказал д’Артаньян. – Когда все кончится, когда мы завершим дело, обещайте прогуляться со мной… ну, допустим, по Сен-Жерменской ярмарке или в аллеях Тюильри. Это не слишком наглое требование, правда?
– Пожалуй.
– Так вы обещаете?
– Ну хорошо, хорошо, обещаю… Спокойной ночи, дорогой Шарль!
И она скрылась на втором этаже, словно пленительный призрак, оставив д’Артаньяна в состоянии того одновременно приятного и мучительного безумия, что хорошо знакомо каждому влюбленному. О сне и речи быть не могло, он лежал на широкой лавке, завернувшись в плащ, и то, что происходило в его голове, не поддавалось связному описанию по причине полнейшей сумбурности и шараханья из крайности в крайность что ни миг…
Входная дверь тихонько приотворилась. Грезы и фантазии моментально покинули д’Артаньяна, он сторожко приподнялся, взял со стола один из своих пистолетов и убедился при тусклом свете лампы, что пружина замка заведена.
И тут же отложил оружие, узнав Планше. Слуга осторожно сделал пару шагов в комнату, огляделся и, увидев на лавке д’Артаньяна, прямо-таки бросился к нему.
– Сударь! – прошептал честный малый прерывающимся голосом. – Сударь! Скверные дела!
– Что такое? – насторожился д’Артаньян.
– Сударь, сдается мне, мы попали в ловушку! – промолвил Планше, не сводя испуганных глаз с