Освободившееся от рук, зеленое, сверкающее облако расползлось вверх и в стороны, став похожим на овальное, окислившееся, медное зеркало, которое будто начал начищать мелом кто-то невидимый, постепенно меняя цвет зеркала на золотисто-белый, а потом принялся брызгать черной краской. Черных пятнышек появлялось все больше, они сливались в картину, зыбкую и чуть смазанную, на которой нарисованное двигалось: покрытая снегом земля подпрыгивала вместе с голыми деревьями, которые росли по обочинам дороги; с обозом из груженых саней, которые еще и ехали из глубины картины; с человеческими фигурками, которые бежали вглубь, к обозу. На передних санях вспыхнул яркий красный огонек и осветил лицо стрелявшего. Руки ведуна дрогнули — пуля упала на стол, зеркало потускнело и как бы растворилось в воздухе.
Ведун тяжело вздохнул и вытер ладонями пот с лица и пену с губ. Он спрятал череп в холщовый мешок, достал с полки туесок с медом, зачерпнул полную ложку. Растворив мед в котелке, выпил теплый сладкий напиток, выплеснув остатки в очаг. Потемневшие угли зашипели, испуская белый пар, от которого по хижине распространился приятный, сладковатый запах. Тяжело переставляя ноги, ведун дотащился до лавки и лег на спину, укрывшись медвежьей шкурой.
Проскользнув в узкую щель между притолокой и дверью, солнечный луч будто с трудом пробивался через занавес повисших в воздухе пылинок и падал на медвежью шкуру. Разгоряченный борьбой, он поджигал холодным рыжим огнем длинные шерстинки, но усмирялся, гас, на серо-коричневой руке ведуна, покоившейся поверх шкуры. Ведун лежал неподвижно и вроде бы не дышал, вокруг его глаз, будто копоть, чернели круги. Так же неподвижен был и волк, который в своей обычной позе — морда на передних лапах — отдыхал рядом с лавкой на полу. Шерсть на лапах была влажная, торчала короткими грязно-серыми сосульками.
Ведун еле слышно вздохнул. Зверь встал и ткнулся холодным черным носом в горячую руку хозяина, словно спрашивал, не надо ли что-нибудь принести. Серо-коричневые горячие пальцы нежно погладили нос, точно надеялись охладиться о него, и опали. Волк вдруг дернул корноухой головой, прислушался.
К хижине приближался частый перестук копыт.
— Встречай, — прошептал ведун.
Зверь приоткрыл мордой дверь и замер на пороге, настороженно глядя на всадника, под которым испуганно шарахнулся каурый жеребец.
— Ну, черт! — купец огрел жеребца плеткой, спрыгнул с него и привязал к суку дуба.
Вразвалку и похлестывая плеткой по голенищу сапога, он подошел к хижине, подождал, пока волк, зайдя внутрь, уступит дорогу, и решительно переступил порог. Внутри он остановился, громко поздоровался и зашарил взглядом по стенам, отыскивая икону. Не нашел и перекрестился на правый дальний угол.
— Прихворнул? — спросил он.
— Да, — еле слышно ответил ведун.
— Мои люди на заре волка видели на околице — ты присылал?
— Я.
— Что… разузнал? — с надеждой спросил купец.
— Да.
— Купцы? — Гость подошел к лавке, склонился над ведуном, чтобы не упустить ни слова. — Говори!.. Ничего не пожалею!..
— Нет.
— А кто? — разочарованно спросил купец.
— Он уже наказан, — еле выдавил ведун и глухо закашлялся. На морщинистом лице выступили крупные капли пота.
— Уже?! — Купец схватился за плеть двумя руками, словно хотел разорвать ее. — У-ух!.. — Он отошел от лавки к столу, хлестнул по нему плетью. — Жаль! Я бы все отдал, чтобы отомстить!
— Ему не меньше досталось, — промолвил ведун.
— Что ж, и на том спасибо!
Купец достал из украшенного янтарем кошеля три золотые монеты, кинул на стол. Две пали плашмя, а третья — на обрез и, описав полукруг, налетела на серебряную пулю со сплющенной головкой, легла рядом. Купец взял пулю, повертел, осматривая.
— И я такими стреляю по ночам: тать или нечисть — в темноте разобрать трудно, а серебряная всех берет… Ну ладно, наказан, так наказан, — сказал купец, поклонился ведуну и поблагодарил: — Спасибо тебе, и дай бог здоровья! Я вечером пришлю холопа со съестным, — может, снадобья какие нужны?
— Нет, — ответил ведун и отвернулся лицом к стене.
Купец кивнул головой, будто соглашался с ним, и вышел из хижины, сунув по рассеянности в карман темно-серую серебряную пулю со сплющенной головкой.
Волкодлак
Полная луна была бледна, словно припорошена снегом, и неяркий свет ее чуть прибелял деревья, кусты и траву, а так же лошадей, пасшихся на длинном пологом склоне, который спускался от деревенской околицы к реке и по которому, чудилось, стекает жиденький лунный свет, чтобы сбиться над руслом в клубы тумана, густого и будто упругого, аршинный слой которого уже отвоевал у берега песчаную отмель и продолжал карабкаться выше по склону, и казалось, что белый в серых яблоках жеребец не от табуна отбился, а является передовым клоком тумана. Стреноженный жеребец осторожно переставлял ноги, все дальше уходя от табуна, иногда замирал на месте, помахивая длинным белым хвостом и кося большой черный левый глаз на костер, вокруг которого расположились мальчишки, присматривающие за лошадьми, убеждался, что они не обращают на него внимания, и снова тянулся к сочной, не вытоптанной траве, а здесь, возле оврага, ее много. Мальчишек у костра было семеро, но дежурил один, самый старший, а остальные спали головами к огню на расстеленных на земле тулупах. Неподалеку от костра, на границе света и темноты, лежали две собаки, крупные и лохматые, и сонно наблюдали за бодрствующим человеком. Он сидел, поджав под себя ноги по-татарски, и прилаживал трехгранный наконечник к ясеневой стреле с гусиным оперением. Пяток готовых стрел уже лежали в колчане слева от мальчика, а справа — ясеневые прутья, гусиные перья и — на тряпице — железные наконечники. Сделав стрелу, мальчик приложил ее к луку, большому, боевому, наверное, отцовскому, натянул тетиву, целясь в кого-то невидимого, потом плавно ослабил тетиву, положил стрелу в колчан, а лук — рядом с колчаном. Затем дежурный подкинул в костер хвороста, подняв стайку золотисто-красных искр, и встал и посмотрел, все ли лошади на месте. Белого в серых яблоках жеребца он разглядел не сразу, собрался завернуть его, но поленился, сел и принялся за следующую стрелу. Жеребец, догадавшись, что проверять теперь будут не скоро, быстрее заперебирал