Мужчины казались поражёнными таким известием.
– Из дома выгоняют? – переспросил один.
– Но как же? – воскликнул другой. – Какое они имеют право? Светлана, может, ты чего-то не так поняла?
– Они весь дом перерыли, подушки штыком кололи, фарфоровые чашки побили, прямо об пол. Зеркало в прихожей треснуло. Дочку напугали до смерти, я её едва успокоила. Оставила пока у соседки. А сама вот к вам… Что же нам делать? Что с Петей? Где он? Я должна его видеть!
Хозяин кабинета помедлил секунду, потом взял телефонную трубку со стоящего на краю стола чёрного аппарата.
– Приёмную облисполкома мне, да, Яков Назарыча! – Отнял трубку от уха и произнёс вполголоса: – С Пахомовым попробую поговорить, он наверняка уже в курсе. Поможет! – И снова в телефон: – Да. Это Басов, из писательской организации. Я бы хотел поговорить с Яковом Назарычем… Что? Очень занят? Совещание? Только что началось?.. Ну да, конечно, я понимаю. Да… да… Но вы ему передайте, пожалуйста, что я звонил и очень хотел переговорить. Я недолго отниму, всего пару минут. Скажите, что дело касается известного писателя Петра Поликарповича Пеплова… да, он арестован сегодня ночью. Жена его сидит тут у меня, плачет. Её из дома гонят с маленьким ребёнком! Общественность волнуется. Да, спасибо, я буду ждать! – И он положил трубку, некоторое время придавливал её рукой, словно пытался что-то сообразить. Потом отнял руку и произнёс раздумчиво:
– Дела-а-а!
Его товарищ пошевелился.
– В обком надо звонить, Степану! Миша, давай звони прямо сейчас. Время дорого.
Тот снова взял трубку.
– Алло, девушка…
Последовал довольно путаный диалог.
Трубка легла обратно на рычаги.
– Тоже очень занят, не может принять, – сказал Басов и медленно сел.
В кабинете стало тихо, лишь с улицы доносился слабый шелест – дерево раскачивалось на холодном ветру, поскрипывая сухими ветками.
– Но что же нам делать? – воскликнула женщина. – Где Петя? Я должна его увидеть!
– Пётр Поликарпович сейчас находится в управлении НКВД, на Литвинова, – тихо проговорил Басов. – Мне уже звонили оттуда. Сказали, что он арестован по подозрению в принадлежности к правотроцкистской контрреволюционной организации и что уже дал признательные показания…
Женщина отшатнулась.
– Какие показания? Вы что такое говорите? Этого не может быть! Это всё враньё!
Басов опустил голову.
– Я и сам этому не верю. Пётр Поликарпович не может быть замешан ни в чём таком, мы все это прекрасно знаем. Но они сказали, что он уже признался… И ещё… в два часа к нам прибудет их уполномоченный для важного сообщения. Мы должны собрать правление к этому времени. Думаю, многое разъяснится. Я сейчас попрошу секретаршу, чтобы она оповестила всех писателей.
– А я? – спросила женщина. – Что мне делать?
Басов посмотрел на товарища, но тот отвёл взгляд.
– Ты, Светлана, тоже приходи. На правление мы тебя пригласить не сможем, но ты посиди в приёмной. Я постараюсь узнать как можно больше. Если удастся, переговоришь с уполномоченным. Это будет лучше всего. Ну и Пахомову я ещё буду звонить. А пока иди домой, отдохни. На тебе лица нет. Тебе сейчас нужно быть сильной, у тебя дочь на руках.
Женщина неуверенно поднялась.
– Вы так считаете? Хорошо, я пойду домой. Который теперь час?
– Половина одиннадцатого.
Женщина неуверенно пошла к двери. На пороге обернулась, губы её снова задрожали.
– Михаил Михайлович, мне страшно! Что с нами будет?
Басов стиснул зубы и проговорил как бы через силу:
– Ничего, прорвёмся. Не впервой.
Женщина вышла, а двое писателей остались в кабинете. Один стоял возле стола и пристально смотрел на захлопнувшуюся дверь, другой сидел, понурившись, на низеньком диванчике. Каждый думал о своём, и думы эти были невеселы.
Наконец Басов словно бы очнулся. Посмотрел на товарища.
– Исаак, ты что-нибудь понимаешь? Что вообще происходит?
Сидевший поднял голову и глянул большими печальными глазами.
– Плохо наше дело, скоро и нам всем крышка! – проговорил тихим голосом. – Прихлопнут, только мокренько станет.
– Ну уж, скажешь тоже… – через силу возразил Басов. – С чего это нам крышка? Мы ни в чём не виноваты.
– А Пётр, по-твоему, виноват? Ты же сам знаешь, что он самый правоверный из нас! Если и есть среди писателей по-настоящему преданный революции человек, так это он. Да и по книгам его разве этого не видать?
Басов промолчал, лишь наклонил голову. Возразить было нечего.
Гольдберг продолжил:
– А в Москве что делается? Как убили Кирова, так все словно с цепи сорвались! Бухарин арестован! Это как понимать? Зиновьева с Каменевым расстреляли! Пятакова убили. Нашего Мартемьяна Рютина прикончили! Ивана Никитича Смирнова – этого чистейшего человека! – расстреляли год назад. А ведь он командовал знаменитой Пятой армией, освободившей Сибирь от Колчака, его у нас называли сибирским Лениным! В двадцать втором году его прочили на пост ведущего секретаря ЦК, но этот пост достался Сталину. А теперь его обвиняют в заговоре и убийстве Кирова. Но ведь он в тюрьме сидел с тридцать второго, а до этого три года был в ссылке в Закавказье! Как же он мог быть заговорщиком? Ведь это же полная чушь! Серго Орджоникидзе застрелился. Томский с собой покончил. И всё им мало! Троцкистов везде ищут. Троцкого давно нет в стране, а они никак не уймутся. А Троцкий, между прочим, был ближайшим соратником Ленина. Кому Ильич доверил создание Красной армии? И где в это время был этот недоносок Сталин?
Басов вскинул голову.
– Ты потише говори! Секретарша услышит.
Гольдберг посмотрел на дверь.
– А ты что, её опасаешься?
Басов усмехнулся:
– Ты думал, органы пришлют нам простую стенографистку?
– Так она из органов?
– Нет, не из органов! Но – по рекомендации. Понимаешь, что это значит? Что я тебе, объяснять всё должен?
Гольдберг лишь покачал головой.
– Дожили, уже в своём кругу нельзя вслух говорить.
– Говорить-то можно, только не обо всём, – заметил Басов. – Неделю назад в Москве арестован Ягода. Можешь ты это себе представить? Самый главный чекист оказался врагом советской власти! И теперь можно всего ожидать. – Он подвинул к себе телефон, стал крутить диск.
Гольдберг медленно поднялся. Ему шёл уже шестой десяток, волосы начали седеть, на лбу явственно обозначилась залысина, кожа на лице одрябла, глаза глядели устало, на всём облике была печать глубокой усталости, какой-то обречённости.
– Пойду я. У меня творческий отчёт назначен на вторник. Готовиться надо, да нет никакого настроения. Как подумаешь о том, что творится в стране, так не хочется ничего…
– А ты не думай! Поздно нам уже думать. Мы своё дело сделали. Теперь другие пусть голову ломают.
Гольдберг остановился, постоял несколько секунд с задумчивым видом, хотел что-то сказать, но лишь махнул рукой и вышел.
– Не забудь к двум прийти! – крикнул вдогонку Басов. – Явка членов правления обязательна!
– Приду… – слабо донеслось из-за дверей.
Басов уже не слушал. Он яростно крутил телефонный диск, будто от этого зависела его жизнь.
* * *В два часа пополудни правление писательской организации собралось в полном составе. Всего было восемь человек – пятеро членов правления и