И хоть Закари немного донимал меня, когда мы стали подростками, все равно оставался лучшим другом. В школе нам объясняли, что это вполне нормально, главное – не поддаваться порывам. Только взрослый человек может с уверенностью говорить о том, какую семью он хочет создать, а до того момента телом руководят гормоны. Я гормональные всплески друга просто игнорировала, потому что во всем остальном Закари был самым лучшим товарищем! А уж когда он заявил, что его приняли в кластер охотников, то я чуть не расплакалась от гордости и зависти. Родители его были против – на то они и родители, у них же этот… инстинкт защиты потомства, так что их никто и не слушал. Я заставила Закари пообещать, что он будет мне рассказывать обо всем: какого цвета небо, каких мутантов он повстречает, на самом ли деле обезьяны так прыгучи, что могли бы без труда перескочить стену между второй и третьей зоной. Он, конечно, пообещал.
Хоть родители и не поощряли нашу дружбу с Закари, но признавали, что под его присмотром никто не смог бы причинить мне вреда. Мы встретились возле моего квадрата и, как часто бывало, на службу в храме опоздали – положа руку на сердце, сделали это осознанно. А какой подросток любит слушать монотонные и однотипные речи про усмирение плоти и благодарности предкам? Успели только на конечную молитву: «Спасибо, Отец, что даровал мне этот день. Будь милостив – подари следующий».
Оттуда побежали – до шестой зоны путь неблизкий, а хотелось успеть к самому началу. За последним квадратом первой зоны начинался длинный коридор, ведущий ко второй. Коридоры не были освещены, но у каждого из нас всегда имелся фонарик, хотя тут мы могли бежать и вслепую. Но в центральном зале, который располагался между четвертой и пятой зонами, снова притормозили посреди собравшейся толпы. Мы не слышали оглашение вердикта, но уже по приготовлениям было понятно, что за казнь ожидает преступника.
Преступления у нас были редки – довольно глупо красть у соседа какую-то мелочь, потому что в настолько тесной общине всегда найдутся свидетели. И иногда преступника оправдывали – если набиралось достаточно пунктов его пользы для сообщества. Но вот относительно изнасилования правило было одно – прилюдная кастрация. Чудовищу, который силой принудил какую-то женщину к «этому», просто отсекали все ненужное. И даже те, кто выживали после кровопотери, не могли обратиться за помощью к медикам, соседи переставали с ними общаться, с работы их выгоняли. В итоге они все равно умирали от голода. Им даже на поверхность уползти не разрешали – нечего прикармливать мутантов около входов. Я с удовольствием смотрела на то, как голый мужчина кричит, извивается, как к нему подходит хладнокровный палач – так насильнику и надо, мрази! Такие твари не имеют право на жизнь. Он сдохнет – сегодня или через неделю, его труп сожгут в крематории, а после никто и не вспомнит его имя. А какой-то бедной женщине, которая стала его жертвой, станут помогать всем миром. Ведь это просто бесчеловечно – ничтожество могло поселить в ее животе ребенка, а значит, она будет вынуждена носить его, терпеть мучительные роды, а потом еще и любить дитя, потому что у нее включится… как его? Материнский инстинкт! Рождение ребенка – настолько жестокий процесс, что на него женщина может пойти исключительно по доброй воле. Я закрыла глаза и помолилась Отцу за то, чтобы бедняжка оказалась не в группе риска – ей и так досталось, куда уж больше? Наверное, все люди в зале сейчас молили о том же.
На танцах в шестой зоне собрались и молодые, и взрослые. Огромный зал был по случаю украшен бумажными фонариками и гирляндой. Жаль только, что подобные мероприятия проводятся нечасто: раз в месяц, а то и реже. Поэтому мы ни одно из них не пропускали. И в этот раз успели до того, как барабаны застучали свой первый ритм. Я танцевала с девушками, а Закари стоял у стены – он не самый большой любитель танцев и пришел сюда, скорее всего, только из-за меня. К нему подходил какой-то парень, но Закари довольно резко его отшил. Не знаю, может, он унаследовал от своих нестандартных родителей убеждение в том, что он тоже не такой, как все. А может, и парень этот ему не понравился. Ничего удивительного! Закари, насколько я вообще могла оценивать мужскую внешность, был исключительным красавцем – такому не грех и выбирать.
Последний танец, как всегда, за ним. И пусть на нас косятся – плевать. Ведь он мой лучший друг, хоть и сжимает мои руки все сильнее, словно хочет всю меня к себе прижать. И когда у него уже эти гормоны отыграют? Сегодня опять придется с ним серьезно поговорить.
Довольные и разгоряченные, мы возвращались в свою зону уже неспешно. В некоторых квадратах погасили свет. И вдруг Закари потащил меня в сторону:
– Кханника! Я сегодня спер ключи от архива, представляешь?
От неожиданности я опешила:
– Ты сошел с ума? Нас накажут!
У меня до сих пор болела попа от одного воспоминания, как мы два года назад с ним без разрешения прокрались в квадрат Государства. Нас поймали еще до того, как мы успели осмотреться! А девочек в таких случаях наказывают посильнее мальчишек. Ведь всем известно с пеленок, что именно девочки должны останавливать мальчиков в любых проделках. Мужчины умнее женщин – с этим никто и не спорит, но до того, как они повзрослеют – ими руководят нейромедиаторы, в то время как девочки вполне способны мыслить и без влияния гормонов. Поэтому то, что простительно мальчикам, нельзя спустить с рук девочкам.
Он не выпускал мою руку:
– Нас не поймают! Разве тебе не интересно? Архивариус настолько стар, что и не заметит вторжения. А утром я уже верну ключ на место… Или постой тут, подожди меня.
Сомневалась я ровно две секунды, а потом неслась по уже затемненному на ночь коридору в сторону архива, теперь таща Закари за собой. Мы прокрались в библиотечный квадрат и только там отдышались. Внутри было совсем темно, а в этой части коридора в такое время ни души. Закари щелкнул фонариком.
– Как думаешь, почему эти книги хранят отдельно?
Вокруг стопками лежали разные старинные издания – брошюры, огромные и совсем маленькие книги, журналы. Не так уж и много, если сравнивать с фондом библиотеки, который был в общем доступе. Ответа на вопрос Закари я не знала, но не потому ли