Над головой вскрикнула чайка, и Валёк поднял лицо к солнцу. Чайки. Значит — есть жизнь. Интересно, найдёт ли он кладки, чтобы полакомиться яйцами? В мире вечного лета он даже не мог с уверенностью утверждать, какое время года начиналось, когда они выходили в путь…
Проследив за птицей взглядом, Валентин углубился в лес. Может, ещё тут найдутся змеи или какие-нибудь грызуны?..
В глубине острова почва оказалась совсем не песчаной. Бурная и пышущая энергией растительность указывала, что где-то неподалёку (если на клочке площадью почти в два гектара вообще существует критерий «далеко») обязан обнаружиться родник.
Осторожно раздвигая ветви и стараясь не наступить на острый сук валежника, он продвигался всё дальше и дальше. Пока (совсем скоро) не нашёл скальный шип, на пару человеческих ростов возвышающийся над рощей.
Именно у его подножья и обнаружился источник чистой пресной воды. Крохотный, едва заметный. В узкой расщелине, похожей на след от удара великанским зубилом. Он почти сразу уходил в почву, скапливаясь в совсем уж крохотный пруд, но Валёк обрадовался ему, как родному человеку.
Упал на колени, жадно напившись и смыв с лица океанскую соль. Затем напился ещё. И лишь когда почувствовал, что скоро его стошнит, отодвинулся от родника, прислоняясь спиной к холодной скале.
Здесь, в тени кустов и растений, названий которых Валентин не знал, было прохладно и спокойно, как будто на лавочке в ботаническом саду. Прислушиваясь к шуму волн, долетающему от берега, Валёк задремал. Усталость, стресс, порванная на лоскуты память — всё это сморило его пуще колыбельной, склеив веки и наполнив душу покоем.
* * *
Новое пробуждение на мягкое покачивание волн не было похоже совершенно.
Разом навалилась боль одиночества, ужас ситуации, страх за жизнь и размытая иррациональность происходящего. Валёк вздрогнул, больно ударившись плечом о скальный выступ. Распахнул воспалённые глаза, покрытые сетью лопнувших капилляров.
Застонал, напился из родника, задрал голову, высматривая среди веток солнце.
Оно сместилось к западу, но до погружения в зерцало океана оставалось ещё несколько часов. Ощутив, что изрядно озяб во сне, Валентин поплёлся на солнечную часть острова.
Пришло время вдумчиво и спокойно осмотреть свои «владения». Кто знает — быть может, во время первой экскурсии он не заметил чего-то важного? Например, ящика с инструментами, выброшенного на берег? Или надувного спасательного плотика?
Выбрался из рощи, отцепляя от короткого рукава прилипчивую ветку, злобно ощерился. Замер, потирая глаза. Сделал ещё несколько шагов к берегу, выходя из нежной тени на яркие вечерние лучи. Рот приоткрылся, спина похолодела, сердце забилось часто-часто.
Никто и никогда не сможет грамотно описать черту, которую человек переступает при сумасшествии. Потому что при настоящем помешательстве оттуда попросту не возвращаются. Не смог бы сделать этого и Валёк, если бы кому-то вообще взбрело в голову просить его описать свои чувства.
Грань.
Обрыв.
Падение.
Неверие. Страх. Недоумение.
Нереальность происходящего. Жжёная резина.
Тысяченогая сколопендра, торопливо пробежавшая по обнажённому полушарию головного мозга. Надрывающийся рёв сломанного кухонного крана. Удар автомобильной катастрофы, когда капоты с романтичным шелестом сминаются, как фольга от шоколадки. Рука, добровольно засунутая в дробилку камней или фрезерный станок. Шипение аспирина.
Взрыв, чуть не разорвавший сознание Валька на части, был таким сильным, что тот чуть не лишился чувств. Устоял, качнувшись, и зачем-то вцепился в свисающий с пояса носок. Как если бы тот мог стать якорем, удерживающим его от помешательства…
Потому что в нескольких метрах от берега (не больше десяти, пожалуй), из воды поднималось здание. Четырёхэтажное, административное, с кроваво-красными стенами и широкими «совковыми» окнами, так хорошо известное Вальку. Слева — ещё одно с супермаркетом на первом этаже, просторным балконом над ним, офисами внутри и яркими рекламными вывесками.
Между зданиями, которые Валентин сразу узнал, но всё ещё не был готов поверить увиденному, пробегала неширокая улица — с лайтбоксами, витринами, фонарными столбами, светофорами и растяжками над проезжей частью. Океанский прибой скрывал асфальт, а потому бредущие по нему прохожие и летящие машины были видны лишь до середины.
Выныривая из тумана, которым являлся остров, они катились прочь. Спешили по своим делам, такие натуральные и одновременно несуществующие. Переходили улицу, исчезали в магазинах, курили, болтали, ловили такси и ныряли в метро, виднеющееся чуть правее.
Валёк повалился на задницу.
Зажал голову между коленями. Нечленораздельно забормотал, принялся снова натирать виски, пока не зажгло кожу. От голода или переутомления такие галлюцинации не наступают. Во всяком случае, так быстро. Значит, что-то подмешано в воду, которой он так жадно напился. Но чем бы ни был сейчас одурманен мозг Валентина, спорить с собственным зрением становилось всё сложнее…
Вокруг острова раскинулась площадь имени Владимира Ильича Ленина, одно из центральных мест Новосибирска. Точнее — просторная заасфальтированная площадь сама превратилась в безымянный южный остров, по тропическому периметру которого тихо и неторопливо текла привычная городская жизнь.
Картина, открывшаяся Вальку, оказалась столь сюрреалистической, что сознание всё же не удержало напора, провалившись во мглу забытья.
* * *
Он проснулся оттого, что губы шептали слова молитв.
Всех сразу и никакой конкретной. Валентин молился, выталкивая через пересохшую глотку искреннюю веру в то, что высшая сила способна защитить его. Способна унести из этого кошмара, как торнадо унёс домик девочки Элли. Молился живым богам, и мёртвым, выдуманным и настоящим, этого континента и всех остальных. Негромко, шёпотом, уже не чувствуя на лице ласковой печати вечернего солнца, но боясь открыть глаза.
Пришлось.
Так каждому из нас рано или поздно приходится встречаться со своими ужасами. И длительность сидения под одеялом никак не влияет на силу удара, с которым на нас обрушиваются враждебные демоны.
Новосибирск был вокруг — никуда не делся. Вовсе не облака, похожие на строения — эти самые строения. Супермаркет по левую руку. Здание Центробанка прямо напротив. Уходящая в мутную вечернюю дымку Вокзальная магистраль и так называемый «болгарский» жилой дом вдоль неё — правее, за входом в метро.
Над городом (как и над безымянной тропической проплешиной в океане) воцарялся летний вечер. Зажигались фонари, призраки автомобилей выныривали из мрака, рассекая его фарами на ломти.
Валёк вскочил на ноги, чуть не упав — затекла лодыжка. Присел пару раз, ощутив одновременно жажду и голод, но к пресному источнику возвращаться не поспешил. Прекрасно понимая, что именно найдёт, он двинулся направо, обходя принадлежавший ему остров по часовой стрелке.
Вот здание Облпотребсоюза, старое и невзрачное, увенчанное рекламными конструкциями. Вот Архитектурно-художественная академия на углу площади — монументальная и суровая, как и наполнявшие её преподаватели.
Сквер вокруг Академического театра оперы и балета, видневшегося чуть поодаль, отныне по самую середину колонн входного портика погружённого в солёную воду. Вот памятник Владимиру Ульянову и его свите — их вода притопила лишь до верхушек постаментов, отчего казалось, что гранитные фигуры стоят ровно