Никакого разговора между ними, разумеется, не было, а в отсутствие господина – и быть не могло. А вспомнил Ганцзалин Лисицкую только потому, что она, на его взгляд, лучше кого бы то ни было подходит Загорскому в качестве жены. Добрая, милая, терпеливая, красивая – и к тому же балерина. С такой не стыдно и к папе Римскому на прием явиться.
Загорский, услышав такой оригинальный пассаж, язвительно заметил, что папа Римский – монах, и балеринами не интересуется.
– И очень глупо с его стороны, – прокомментировал помощник. – Я думаю, ему просто хорошие балерины не встречались.
Действительный статский советник поморщился: пошлости совершенно не красят Ганцзалина. Римский понтифик – фигура, чрезвычайно важная как в духовном, так и в политическом смысле. Это вам не чань-буддийские бонзы, которых хлебом не корми – дай обломать палку о спину ученика. Шутить насчет папы – это весьма дурной тон, и он, Загорский, желал бы, чтобы впредь ничего подобного Ганцзалин себе не позволял…
– Да пес с ним, с папой, – перебил его Ганцзалин, – папа к слову пришелся. Но все люди нашего круга живут с балеринами. Чем вы-то хуже?
– Все люди нашего круга? – прищурился Нестор Васильевич. – Позволь узнать, друг любезный, кого ты имеешь в виду?
Кого он имеет в виду? Да вот, пожалуйста! И помощник с большим воодушевлением принялся загибать желтые свои пальцы. Во-первых, его императорское величество Павел Первый. Во-вторых, государь император Николай Первый. В-третьих, еще один государь – Александр Второй. И это не говоря уже про царствующего монарха Николая Второго. Как известно, все вышеупомянутые венценосцы неровно дышали к балеринам…
Ошеломленный такой диковинной арифметикой Загорский открыл было рот, чтобы подвергнуть Ганцзалина жесточайшему разносу, но тут зазвонил телефон. Бросив на помощника уничтожающий взгляд, Нестор Васильевич взял трубку.
На том конце провода был его патрон, тайный советник С.
– Рад слышать вас, Николай Гаврилович, – сердечно поприветствовал его Загорский.
Звонок от старого царедворца означал, что предстоит очередное расследование, и скорее всего – по дипломатической части. Однако по первым же словам стало ясно, что дело далеко не очередное, что случилось что-то неладное. Да что там неладное – очевидно, произошло нечто из ряда вон выходящее!
– Дорогой Нестор Васильевич, – каким-то сдавленным голосом проговорил патрон, – я вас очень прошу, приезжайте ко мне, приезжайте немедленно…
Спустя полчаса Загорский уже взбегал по ступенькам дома тайного советника.
Незнакомый лакей с военной выправкой провел его в гостиную. Загорскому хватило пары быстрых взглядов, чтобы понять, что в доме царит жесточайший хаос и нестроение. Нет, внешне все было, как обычно, парадные портреты предков по-прежнему висели на стенах, а вещи аккуратно стояли на положенных местах, но при этом чудилось, будто шерсть на них вздыблена, как на перепуганных котах. Разумеется, никакой шерсти на предметах обстановки не было и быть не могло, но, воля ваша, ощущение складывалось именно такое.
И уж совершенно точно шерсть стояла дыбом на самом хозяине дома – точнее, то, что от этой шерсти осталось. К преклонным своим годам тайный советник почти лишился волос на темени и обзавелся благообразной лысиной, которая, впрочем, ничуть не искажала его естественного облика: он по-прежнему выглядел грозно, когда хотел быть грозным, и очаровательно – когда нужно было кого-то очаровать. Очарованию этому не мешал ни слишком внушительный нос, нависший над подбородком, ни суровые карие глаза, ни даже некоторая избыточность в теле, образовавшаяся с возрастом.
Сейчас, впрочем, патрон не был ни грозен, ни очарователен, он был очевидно потрясен и потрясен до глубины души. Более того, вид у него был бледный и растерзанный, его покинула всегдашняя его энергия, он словно бы утопал в креслах и даже не пытался подняться навстречу гостю.
– Что с вами, Николай Гаврилович? – спросил Нестор Васильевич озабоченно. – Вы нездоровы?
Даосская выучка, которой он подвергся в молодости, когда жил в Китае, позволяла ему без всякого сомнения презреть любые внешние условности и сразу перейти к делу.
Как говорил, кажется, наставник всех дао́сов Ла́о-цзы, когда в мире исчезает да́о-путь, остается еще благодать-дэ; когда исчезает благодать-дэ, остается ритуал-ли; когда исчезает ритуал-ли, не остается ничего. Таким образом, ритуал или, говоря по-русски, правила приличия, при всей их важности серьезно уступали по значению благодати, не говоря уже о пути или, точнее, истине. Исходя из этого Загорский полагал, что, если обстоятельства требуют, любые внешние приличия можно отбросить ради обретения истины.
– Новомодная болезнь, гипертонический криз[4], – слабым голосом отвечал его превосходительство. – Кажется, так это доктор назвал.
Брови Загорского поползли наверх.
– Как вас угораздило? Что говорят врачи?
Тайный советник махнул рукой: сейчас это не так важно. Важнее история, которая предшествовала этой прискорбной неприятности. История же, по словам Николая Гавриловича, была банальной до отвращения.
– У вашего покорного слуги похитили секретные дипломатические бумаги.
Загорский нахмурился.
– Вы хранили их дома?
Нет, разумеется, его превосходительство не хранил секретные бумаги дома, однако их пришлось ненадолго вывезти из министерства иностранных дел. Дело было так.
Министерство и лично тайный советник работали над окончательной редакцией одного международного договора. Когда документ был готов, его с фельдъегерской почтой отправили к государю – на высочайшее утверждение. Вместе с договором императору было направлено сопроводительное письмо тайного советника. Оно вкратце объясняло суть дела и указывало на особенно важные места, в частности, трактовало секретный раздел соглашения, который не должен был публиковаться ни при каких обстоятельствах.
Государь-император изучил документы, но, прежде чем поставить под окончательной редакцией договора подпись, затребовал к себе тайного советника – для уточнения некоторых деталей.
Николай Гаврилович незамедлительно явился во дворец.
Государь тепло принял старого царедворца, которого отличал еще его отец, император Александр III, расспросил о службе, о детях, после чего все неясности договора были уточнены в кратчайший срок. Затем и сопроводительное письмо, и сам договор снова были положены в конверты и запечатаны печатями собственной Его Императорского Величества канцелярии, после чего должны были отправиться фельдъегерской почтой обратно в министерство. Но…
– Но? – переспросил Загорский.
Но не отправились.
– Почему? – полюбопытствовал действительный статский советник.
– Так вышло, – с некоторым раздражением отвечал патрон.
– Боюсь, такой ответ не покажется удовлетворительным никому, и в первую очередь – самому государю, – после некоторой паузы заметил Нестор Васильевич.
Тайный советник недовольно фыркнул, но все-таки объяснил, что после запечатывания государь лично передал ему оба конверта – с договором и с сопроводительным письмом. Было бы странно идти с ними в канцелярию и требовать, чтобы теперь их послали фельдъегерской почтой.
– Да и нет у меня таких полномочий, – сердито завершил свой монолог его превосходительство.
– Одним словом, вы взяли оба конверта и отправились с ними в министерство? – Загорский глядел на патрона, не мигая.
– Нет, – сварливо отвечал тот. – Я взял конверты,