Я и думать не думал, что отец разбирается в искусстве. Наверно, потому что видел в нем лишь морпеха в отставке, ставшего почтальоном.
Морпеха-почтальона, который вечно молчит.
Морпеха-почтальона, который вернулся с войны и завел еще одного сына.
Вряд ли, конечно, моя жизнь была его затеей. Я всегда считал, что это мама меня захотела. Но наверняка все же не знал – уж слишком многое напридумывал у себя в голове.
Я мог бы спросить отца о многом. Мог бы. Но что-то в его лице, в его взгляде и кривой улыбке не давало мне выдавить ни слова. Казалось, он не хочет, чтобы я знал его настоящего, поэтому я просто собирал о нем подсказки. И то, как он читал ту книгу, было очередной подсказкой в моей коллекции. Когда-нибудь я сложу их воедино и все пойму. И разгадаю тайну своего отца.
Девять
Однажды после бассейна мы с Данте пошли гулять. По дороге мы зашли в супермаркет. Данте купил колу и орешки. Я взял шоколадный батончик с арахисом и карамелью. Данте предложил мне запить его колой.
– Не люблю колу, – ответил я.
– Это странно.
– Почему?
– Все любят колу.
– Я не люблю.
– А что любишь?
– Кофе и чай.
– Это странно.
– Ладно, я странный. Заткнись уже.
Он засмеялся.
Мы бесцельно бродили по округе. Наверное, нам просто не хотелось идти домой. Мы болтали о всякой ерунде. О всяких глупостях. Потом он спросил:
– Почему мексиканцам так нравятся прозвища?
– Не знаю. Разве нравятся?
– Да. Знаешь, как мои тети зовут маму? Они зовут ее Чоле.
– А на самом деле она Соледад?
– Именно об этом я и говорю, Ари. Ты знаешь. Ты знаешь, что это сокращение от Соледад. Как будто это так логично. Но с чего вдруг? Почему бы всем просто не звать ее Соледад? Что еще за Чоле? Откуда они вообще взяли Чоле?
– Почему это так тебя беспокоит?
– Не знаю. Просто странно.
– Слово дня?
Он рассмеялся и закинул в рот горсть орешков.
– А у твоей мамы есть прозвище?
– Лили. Ее зовут Лилиана.
– Красивое имя.
– Соледад тоже.
– Да нет, не особо. Тебе бы понравилось, если бы тебя звали Уединение?
– Можно перевести и как одиночество, – сказал я.
– Вот видишь? Печальное имя.
– Мне оно печальным не кажется, – возразил я. – Оно красивое. И очень подходит твоей маме.
– Возможно. Зато Сэм – Сэм идеально подходит моему папе.
– Ага.
– А твоего как зовут?
– Джейми.
– Мне нравится это имя.
– Его настоящее имя – Сантьяго.
Данте улыбнулся.
– Теперь понимаешь, о чем я? Опять эти прозвища.
– Ты переживаешь из-за того, что ты мексиканец, да?
– Нет.
Я испытующе на него посмотрел.
– Ладно, немного, – согласился он.
Я предложил ему свой шоколадный батончик. Он откусил кусочек и сказал:
– Короче, не знаю.
– Ага, – кивнул я. – Вижу, что переживаешь.
– Знаешь, что мне кажется, Ари? Мне кажется, мексиканцам я не нравлюсь.
– Странное утверждение, – заметил я.
– Странное, – поддакнул он.
– Странное, – повторил я.
Десять
Одной безлунной ночью мы с родителями Данте поехали в пустыню, чтобы опробовать его новый телескоп. По дороге Данте с отцом подпевали «Битлз» – правда, оба не попадали в ноты, но им было все равно.
Они часто касались друг друга. Семья любителей понежничать. Каждый раз, приходя домой, Данте целовал маму и папу в щеку – или они целовали его, как будто это у них в порядке вещей.
Я задумался о том, как бы отреагировал мой отец, поцелуй я его в щеку. Нет, кричать бы он, конечно, не стал. Но все-таки…
Дорога до пустыни была долгой. Похоже, мистер Кинтана знал отличное место, откуда мы могли понаблюдать за звездами.
Место вдали от городских огней. Вдали от засветки[13] – так это называл Данте. И, похоже, он о ней знал немало.
Мистер Кинтана и Данте занялись установкой телескопа. Я наблюдал за ними и слушал радио.
Миссис Кинтана предложила мне колу, и я взял ее из вежливости.
– Данте говорит, ты очень умный.
Мне всегда становилось не по себе от комплиментов.
– Не такой умный, как Данте.
Тут Данте прервал наш разговор:
– Мы же уже обсудили это, Ари.
– Что? – спросила его мама.
– Ничего. Просто большинство умных людей – мудаки.
– Данте!
– Да, мам, знаю, следить за языком.
– И почему ты так любишь ругаться, Данте?
– Это весело, – ответил он.
Мистер Кинтана рассмеялся.
– Это и правда весело, – сказал он и тут же добавил: – Но веселиться так можно только тогда, когда мамы нет рядом.
Миссис Кинтане его совет не понравился.
– Чему ты его учишь, Сэм?
– Соледад, мне кажется…
Но их перебил Данте, глядевший в телескоп:
– Ого! Пап, ты только посмотри! Смотрите, скорее!
На некоторое время мы притихли.
Всем очень хотелось посмотреть на то, что увидел Данте.
Стоя посреди пустыни, мы молча обступили телескоп и принялись ждать своей очереди. Когда настал мой черед, Данте стал объяснять, что именно я вижу, но я ничего не слышал. Пока я рассматривал бескрайнюю Вселенную, что-то во мне перевернулось. В телескопе мир казался гораздо ближе и больше, чем я себе представлял. Он был таким красивым и ошеломляющим, что я, сам не знаю почему, вдруг почувствовал, что и во мне есть нечто большое и важное.
Наблюдая за тем, как я изучаю небеса сквозь линзы телескопа, Данте прошептал:
– Однажды я открою все тайны Вселенной.
Я улыбнулся.
– И что же ты будешь с ними делать, Данте?
– Что-нибудь придумаю, – ответил он. – Может быть, изменю мир.
И я ему поверил.
Из всех, кого я знал, подобное мог сказать один лишь Данте. Я был уверен, что, повзрослев, он никогда не ляпнет чушь вроде «Девчонки – они как деревья».
Той ночью мы спали у него на заднем дворе и слушали разговоры его родителей, долетавшие до нас из открытого окна кухни. Мать Данте говорила на испанском, а отец – на английском.
– Они всегда так делают, – заметил Данте.
– Мои тоже, – сказал я.
Мы с ним почти не разговаривали. Просто лежали и смотрели на звезды.
– Ужасная засветка, – сказал он.
– Ужасная засветка, – повторил я.
Одиннадцать
Важный факт о Данте: он не любил носить обувь.
Когда мы катались на скейтбордах в парке, он всегда снимал кроссовки и водил ногами по траве, будто пытался что-то с них стереть. И когда ходили в кино, он тоже всегда снимал кроссовки. Однажды он там их и забыл, и нам пришлось вернуться. Из-за этого мы опоздали на автобус, а когда заскочили в следующий, Данте снова разулся.
Как-то раз мы вместе пришли на воскресную службу. Сидя на скамье, Данте развязал шнурки и вытащил ноги из кроссовок. Я выразительно на него посмотрел. Он закатил глаза, указал на распятие и прошептал:
– Иисус тоже ходил босиком.
И мы оба прыснули.
Когда Данте приходил ко мне в гости, он всегда оставлял обувь на крыльце и только потом заходил внутрь.
– Так делают японцы, – пояснил он как-то. – Они не заносят грязь в чужой