Малянов, растерянно таращивший на нее глаза, не успел ничего ответить, потому что в дверь забарабанили и затрезвонили разом, будто целая толпа хулиганов рвалась в квартиру, но оказалось, что это всего-навсего один тощий старикашка – сосед с нижнего этажа.
– Вы что тут – с ума все сошли! – ужасным фальцетом вопил он. – Ведь у меня же там все затопило! Что вы тут делаете? Куда смотрите? Потолок же обваливается… обои! Книги!..
Малянов метнулся в ванную. Ванна была переполнена, на полу – по щиколотку воды. Горячей. С паром.
– Лидия! – загремел Малянов. – Ведь я же предупреждал вас, что сток не работает!..
Он схватил тряпку, пустое эмалированное ведро и шагнул в ванную.
Он собирал воду тряпкой и отжимал ее в ведро. Она работала мусорным совком, и довольно ловко. Оба они были мокрые от пота, воды и пара, а старикашка реял над ними, не переставая браниться и жаловаться.
– Надо быть самой фантастической коровой.
– Не предупреждали вы меня! Не предупреждали, и все!
– Самой надо соображать! Самой! Голова вам на что?
– Нет, таких людей нельзя селить в современном доме! – Это уже старикашка. – Это же дикие люди! Таким надо жить в деревне, в кишлаке. Из шайки мыться!..
– Я вам говорил, что струя слишком сильная?
– Нет, не говорили!
– Я вам…
– Не говорили, не говорили, не говорили!!!
– Из шайки, из корыта мыться, но не в ванне.
– Второе ведро возьмите, я вам говорю! В кладовке!
– Откуда мне знать, где тут у вас кладовка!..
– Нет, я все понимаю! – Это – старикашка. – Я сам интеллигентный человек. Но ежегодно устраивать потоп. Ежегодно!
И звенит совок о край ведра, и всхлипывает залитая слезами Лидочка, и ужасно кряхтит Малянов, ползая на коленках по мокрому кафелю пола.
Малянов стоял над своим рабочим столом, тщательно утирался большим махровым полотенцем и тупо рассматривал огненно-красный контур на чертеже, забытом на столе. По всей квартире было натоптано мокрыми ногами, входная дверь распахнута настежь, гремел мусоропровод с лестницы, и доносились из кухни душераздирающие рыдания.
Малянов тяжело вздохнул, смял чертеж с красным контуром, бросил бумажный комок на пол и, растирая полотенцем спину, направился в кухню.
Все уладилось, впрочем, наилучшим образом. Они вкусно и с аппетитом поужинали, выпили водочки из роскошной импортной бутылки, потом откупорили хванчкару. Лидочка раскраснелась, развеселилась и чудо как похорошела. Малянов в свежей белой сорочке и причесанный выглядел почти элегантным – мешала, однако, трехдневная щетина. Разговоры велись самые легкомысленные. Например, о ложной памяти.
– Да нет же, Дмитрий Алексеевич! Я все помню совершенно отчетливо! И эту вашу ярко-желтую рубашечку, и голос ваш, и какие стихи вы мне читали над морем.
– Какие же?
– «Старый бродяга в Аддис-Абебе, покоривший многие племена…»
– Гм. Мо-от быть, мо-от быть. Но, золотко мое…
– Ирина нас познакомила, а потом сама же и ревновала ужасно.
– Вполне! Вот это – вполне! Очень похоже на мою первую жену. Но, Лидочка, поймите. Да, я люблю женщин. К чему скрывать? И они меня любят. И у меня было их много. И моей первой жене это чертовски не нравилось. Но, деточка, не настолько же много их у меня было, чтобы я забывал целые эпизоды!
– А как пограничники за нами гнались, тоже не помните?
– Нет. А почему это за нами вдруг погнались пограничники?
– Мы сидели с вами на пляже поздно вечером. Они прошли мимо, а вы прошептали им вслед таким зловещим шепотом, на весь пляж: «Место посадки обозначьте кострами».
Малянов радостно ржал, мотал щеками и приговаривал:
– И все-таки не было этого ничего. Не было! Ложная память, дитя мое, ложная память. Это все вам приснилось.
Лидочка с почти священным трепетом рассматривала пустой уже панцирь омара, в то время как Малянов излагал ей предысторию сегодняшнего ужина.
– …И вино, и водка, и зелень, и все эти вкусности. Представляешь, мать? – Они уже были на «ты».
– И все оплачено?
– И все оплачено! Кем? Не знаю. Как все это получилось? Представления не имею.
– Но ведь ты понимаешь, Митя, что так не бывает. Даром ничего не бывает. За все приходится когда-нибудь платить. И хорошо, если деньгами. Потому что если не деньгами, то чем же?
Лидочка говорила все это так серьезно, с такой неожиданной печалью и горечью в голосе, что Малянов, убиравший столовой ложкой остатки салата, приостановил свое занятие и посмотрел на нее с сомнением.
Строгая и грустная девушка сидела перед ним. Красивая. Очень чужая и странная. За спиной ее качалась и шевелилась на стене огромная бесформенная тень. А омар в тонких пальцах шевелился как живой и словно пытался вырваться, освободиться, уползти куда-нибудь подальше.
В легком разговоре возник явный и неприятный перебой. Оба молчали. Оба искали, что сказать, и не находили. Малянов несколько судорожно схватил бутылку и принялся старательно подливать вино в стаканы, и без того полные.
– Ну-ну уж, прямо-таки… – промямлил он. – С-слушай. Да! А какие у тебя, мать, планы в нашем прекрасном городишке?
– Планы? – Этот простой вопрос привел, по-видимому, Лидочку в полное недоумение. Она явно не знала, что на него ответить. – У меня?
– У тебя, у тебя.
– А что тут у вас есть?
– Н-ну, как что? Море. Пустыня вон, за сопками. Все есть. Обсерватория. Старый город. Мечеть одиннадцатого века. Слушай, старуха, ты все равно стоишь, достань-ка вон там, с полки, альбом.
Лидочка сейчас же послушно вскочила за альбомом, и Малянов, оживившись, принялся рассказывать про мечеть и про обсерваторию, иллюстрируя свою импровизированную лекцию фотографиями из альбома.
Потом, когда со стола было убрано, сели пить чай с вареньем. Малянов все порывался рассказать о своей работе, но Лидочку это совсем не интересовало. Более того, разговоры о маляновской работе не то злили, не то раздражали ее.
– Не надо, Митя! Не хочу!
– Нет, мать. Ты попробуй представить себе эту картину: жуткая черная бездна, пустота… пустота абсолютная, человек не может себе такую даже вообразить – ни пылинки, ни искорки, ничего! И ледяной холод. Мрак и холод. И вдруг, словно судорога, – взрыв, беззвучный, конечно, звуков там тоже нет. И эта мрачная пустота… это пустое пространство содрогается и сминается, как пластилиновая лепешка.
– Ну не надо, Митя! Я прошу вас, пожалуйста. Не могу я, когда вы об этом говорите и даже думаете. Я не шучу, не смейтесь.
– Старуха! – возмутился Малянов. – Ведь мы с тобой выпили на брудершафт!
– Ну, хорошо, ну, «ты»!.. Только не надо больше про это.
– Эх, Ньютону бы об этом рассказать! Вот бы старик воспламенился! Это он только языком трепал: гипотез, мол, не измышляю. Гордое смирение! А у самого воображение работало о-го-го!
– Я, слава богу, не Ньютон.
– Старушенция! Я же популярно… без математики…
– И популярно не надо. Не