– Что скажете? – спросил меня Фокса, как бы резюмируя все, что чувствовали остальные.
Я неопределенно повел плечом, хотя в глубине души этот вопрос мне польстил.
– Ничего не скажу. Ровным счетом ничего.
– Но ведь вы осматривали место преступления…
– Я просто смотрел. И все, – кивнул я отстраненно и почти рассеянно. – И ничего более.
– Однако ты был Шерлоком Холмсом, – не без ехидства заметил Малерба.
Я обернулся к нему. Губы его раздвинулись в улыбке, адресованной всем присутствующим, но глаза были серьезны. И в них я заметил любопытство, никогда прежде мной невиданное. «И ты, Брут?» – подумал я. И он тоже, хоть и пытается выдать это за шутку, попал под воздействие этой иллюзии.
– Что за чушь! – рассмеялся я. – Сыграть персонажа и стать им – разные вещи. Я всего лишь актер. И к тому же бывший.
– Но что-то же вы приметили, а? – вмешался Фокса. – Достаточно, чтобы появилось мнение.
– Говорю же, нет у меня никакого мнения.
– Вы сказали, что выучили наизусть романы и рассказы о Шерлоке Холмсе. А двадцать четыре рассказа – о преступлениях.
– Двадцать семь, – поправил я.
Испанец победно оглядел публику, как бы в доказательство своей правоты.
– Это нелепо.
– Не вполне, – вмешался Малерба, которого все происходящее словно бы забавляло. – Сэм Голдвин, продюсер нескольких твоих картин, сказал мне как-то, что никто на его памяти не сливался так полно со своими персонажами. Уверял, что, если бы Бэзил играл Отелло, он в конце концов по-настоящему задушил бы актрису, игравшую Дездемону. И мне кажется…
– Сейчас не время, Пьетро, – прервал я его.
– Время или не время, однако Голдвин сказал именно так.
Наступило неловкое молчание, прерванное доктором Карабином:
– Во всяком случае, кто-то должен поговорить с Веспер Дандас. Провести небольшое расследование, как вы считаете? Чтобы предоставить полиции Корфу побольше фактов.
– И кто же за это возьмется? – раздраженно сказал Малерба, жуя сигару.
– Вот уж не знаю. Разумеется, могу и я. Как-никак я врач. Но раз уж все мы вовлечены в это дело, давайте соберем нечто вроде комиссии. – Он перевел взгляд на хозяйку. – Чтобы хоть немного облегчить бремя, выпавшее на долю мадам Ауслендер.
– Мне кажется, она прекрасно справится сама, – проворчал Малерба.
– Разумеется, я справлюсь. Но, кроме того, я должна заботиться о прочих своих постояльцах. Никто с меня этих обязанностей не снимет. Так что доктор прав. Я была бы благодарна вам, господа, за помощь.
– Ни слова больше! – торжественно провозгласил Фокса. – Рассчитывайте на нас!
– Спасибо.
Я уже стоял у двери спиной к ним. Под гул прибоя задумчиво рассматривал порог, откинутый в сторону стул и туфли Эдит. Моя длинная тонкая тень ложилась на песок, как в титрах какого-нибудь фильма рядом с тенью Брюса Элфинстоуна, под ту зловещую музыку, что заставляла вспомнить о таящемся во мраке Наполеоне преступного мира.
В необычном, подумал – или, вернее, вспомнил я, – заключено мало тайны. Обыденность – вот что по-настоящему ошеломляет нас.
В этот миг я отдал бы полжизни – или сколько там у меня ее оставалось – за стакан с виски на три пальца.
Дичь поднята, Ватсон, сказал я себе. Поднята дичь.
И этот остров начинает мне очень нравиться.
2
Следы на песке
В этом мире не важно, сколько вы сделали. Самое главное – суметь убедить людей, что вы сделали много.
Артур Конан Дойл. Этюд в багровых тонах[14]
Веспер Дандас, как я уже говорил, была привлекательная женщина: не красавица, но в избытке наделена той чувственностью, которой так щедро одарены многие женщины и так скудно – англичанки. По словам мадам Ауслендер, ей было тридцать девять лет, однако бронзовая кожа оставалась свежей и упругой; белокурые волосы средней длины, стального оттенка глаза, – увидев их вблизи, я убедился, что они дымчато-серые. Немного напоминала Джин Артур, с которой я в 1943 году снимался в «Установлении личности», хотя та, разумеется, была гораздо красивей.
Она была совершенно раздавлена, ошеломлена трагедией. Глаза покраснели от слез, подбородок дрожал, когда она отвечала на наши вопросы, а их то и дело приходилось повторять, потому что она плохо соображала и могла думать лишь о постигшем ее несчастье, которое пока еще не в силах была осознать в полной мере. И наши слова доходили до нее с трудом. Мы с доктором беседовали с ней в библиотеке, где вдоль стен тянулись полки с книгами и переплетенные подшивки журналов, а в центре стоял стол, за которым в современных креслах мы и сидели. Окно выходило в сад. Мадам Ауслендер вместе с Малербой и Фокса отправилась объяснять другим постояльцам, что произошло.
Медленно и терпеливо мы восстанавливали картину недавних событий. Веспер Дандас и Эдит Мендер путешествовали вот уже три месяца, совершая нечто вроде классического grand tour[15]: из Монте-Карло – в Венецию, а оттуда на Корфу, собираясь летом посетить Грецию. Они подружились в Париже, где и познакомились, оказавшись рядом на лестнице Лувра, перед статуей Ники Самофракийской. Две одинокие англичанки, странствующие по Европе, – все как в романах Генри Джеймса. И, само собой разумеется, мгновенно понравившиеся друг другу.
– У нее только что завершился неудачный роман, – объясняла Веспер Дандас. – И она была свободна. И пребывала в одиночестве и в праздности. И с довольно скудными средствами. Я же приехала в Париж, чтобы решить кое-какие дела по наследству моего мужа, скончавшегося несколько недель назад.
– Примите мои соболезнования, – сказал я. – По случаю его кончины.
Впервые ее серые глаза задержались на мне. До этой минуты она как будто не понимала, кто перед ней. А сейчас кивнула и просветлела лицом, узнавая.
– Аневризма аорты. Наш брак продлился всего полгода.
– О-о, это ужасно… – как полагается, отозвался я.
– И я осталась совсем одна… и Эдит тоже. Мы очень быстро нашли общий язык, прониклись друг к другу симпатией, и однажды вечером, за ужином в «Гран-Вефуре», я предложила ей стать моей спутницей. Замысел состоял в том, чтобы поездить по свету, как-то устроить наши жизни, а потом поселиться на севере Италии, где моему покойному супругу принадлежит дом. Она с восторгом согласилась. И так вот мы оказались здесь.
– А что вам известно о ее неудачном романе?
Я заметил, что она колеблется, то ли стесняясь, то ли не решаясь сказать правду. Но вот тряхнула головой, словно признаваясь в чем-то таком, что предпочла бы отрицать.
– Поначалу я знала очень немного. Но постепенно, мало-помалу Эдит стала доверять мне… открыла мне сердце… Ну, до известных пределов.
– Что она из себя представляла?
Веспер задумалась на миг.
– Она была хорошо образованна, с большими способностями к математике… В ранней юности попробовала свои силы на сцене, но успеха не добилась. Когда началась война, записалась в Женские вспомогательные части Королевских ВВС. Вышла замуж за летчика, который был сбит над Германией и погиб, а потом несколько лет работала машинисткой и счетоводом в отеле «Клифтонвилль» в Кромере. Пока не встретила еще одного мужчину. Иностранца.
– Так это за ним она приехала в Париж?
– Судя по ее рассказам, он был очень привлекателен, из породы тех, из-за кого женщины теряют голову, но с кем жить невозможно. Дело кончилось скверно, и она оказалась в чужом городе в одиночестве и без средств. Наша встреча была для нее подарком судьбы.
Мы с Карабином внимательно слушали, но она замолчала.
– Это все? – спросил я.
– В основном.
– И вы считаете, что это приключение оставило в ней глубокий след?
– Простите, я не…
И осеклась, смешавшись. Потом как будто поняла, о чем идет речь, так что нам не пришлось ничего разъяснять.
– Поначалу да, но потом она сумела превозмочь себя. И в последнее время даже не упоминала его.
– А как его звали, не помните?
– Она никогда не говорила. Называла его неизменно «он».
– Он иностранец, вы сказали?
– Да.
– А по национальности кто? – осведомился Карабин.
– Она не говорила, но мне почему-то кажется – испанец или итальянец. – Она окинула нас неуверенным взглядом. – Но ведь это не имеет никакого отношения к произошедшему несчастью?
– Вероятнее всего, не имеет.
– Эдит была в упоении от нашего путешествия и от предстоящей поездки в Грецию. Постоянно читала путеводители и книги про Античность, про богов и героев. А перспектива жить в Италии приводила ее просто в восторг.
Веспер замолчала, задумавшись о чем-то. Потом снова качнула головой:
– Ее гибель – это какая-то бессмыслица.
Мы с доктором многозначительно переглянулись.
– Вам не казалось в последние дни, что она как-то подавлена? – спросил