– Не так резко и прямо.
Испанец нагловато улыбнулся. Мне показалось, что с учетом обстоятельств он настроен слишком легкомысленно. Так, словно гибель женщины в пляжном павильоне была незначащим происшествием.
– Но смысл именно таков.
Доктор ничего не ответил, промолчали и все остальные. Фокса обвел всех нас взглядом и задержал его на хозяйке.
– В таком случае сидеть сложа руки, пока не стихнет шторм, – вариант негодный. – Тут он сделал более чем драматическую паузу. – В том, разумеется, случае, если за смерть Эдит Мендер ответствен кто-то из нас.
Раздался хор протестующих голосов. Браслеты на запястьях певицы зазвенели от негодования.
– Один из нас?! Боже сохрани! – Примадонна, будучи ливанской христианкой, перекрестилась. – Неужели это возможно?
– Звучит дико, – заметил Малерба.
– Ответствен? И он среди нас? – Клеммер побагровел. Начал приподниматься с дивана, но осел. – Чушь какая! Мы бы не могли спать спокойно.
– Именно о том и речь, – спокойно ответствовал Фокса. – О том, спать ли нам спокойно – или не спать.
– Мне представляется это абсурдом, – раскатывая «р», возразил немец, а его жена согласно кивнула.
– Может быть, это не такой уж и абсурд.
Эти слова произнесла мадам Ауслендер, и все мы уставились на нее.
– То есть вы не исключаете… – начал было Клеммер и осекся, словно испугавшись собственных мыслей.
– Нет, не исключаю.
Она произнесла эти слова убежденно и очень спокойно, как будто подведя итог долгим и глубоким размышлениям.
– Нам нужна полиция, – сказал кто-то. – Детектив!
– А у нас он есть, – сказал Фокса.
Он обернулся ко мне, и все проследили направление его взгляда. А я, неподвижно и молча сидя в кресле на отшибе, взглянул в ответ на них – сперва с удивлением, потом с раздражением, искренним или притворным. В глубине души я был польщен, но в эту глубь никого пускать не собирался.
– Что это вы все на меня уставились? – спросил я.
– Прекрасно знаете «что», – ответил Фокса.
– Но это же смешно… Вы с ума сошли?
– Когда известна череда поступков, всякий может предсказать результат. Иное дело – зная результат, восстановить цепь событий.
– И?..
– Вы – Шерлок Холмс.
Я открыл рот, должным образом показывая, что не верю своим ушам.
– Никто не был Шерлоком Холмсом, – сказал я миг спустя, расплетя ноги и слегка наклонившись вбок. – Клянусь Юпитером! Этого сыщика никогда не существовало. Это литературный образ.
– В который вы вдохнули жизнь.
– Это было в кино. – Я снова откинулся на спинку и пожал плечами. – И не имеет ни малейшего отношения к реальной жизни.
– Ты сыграл его в пятнадцати фильмах, – весело заметил Малерба.
– И что с того, Пьетро? Его играли и другие актеры – Джиллетт, Клайв Брук, Бэрримор… Даже Питер Кушинг[16], хотя невелик ростом и нервозен, только что снялся в этой роли. Дюжина актеров наберется самое малое.
– Но никто не сравнится с вами! – воскликнул Фокса. – Для всех у Шерлока Холмса – ваше лицо, ваш голос, ваши жесты.
Я помахал в воздухе рукой, словно отгоняя муху или мысль.
– Ничего особенного в этом нет. Меня выбрали потому, что в Голливуде никто не умел правильно говорить по-английски, кроме Рональда Колмана, Дэвида Нивена и меня. А главным образом потому, что я был похож на Шерлока с иллюстраций в «Стрэнд мэгэзин», где Конан Дойл печатал свои рассказы.
– Никто уже не помнит эти иллюстрации, – заметил Ганс Клеммер. – Современные издания выходят без них.
– У нас в библиотеке есть факсимильное издание, – сказала мадам Ауслендер. – На самой верхней полке, рядом с романами Ремарка и Колетт.
– Рассказы или фильмы, – стоял на своем Фокса, – но ведь у героя тех и других ваше лицо, Бэзил, и это очевидный факт.
Я вновь обрел свою невозмутимость.
– Очевидные факты – штука очень ненадежная[17].
С этими словами я нахмурил чело, словно удивляясь собственным словам. Потом заворочался в кресле, делая вид, что ищу удобную позу, и снова сел нога на ногу. К моим коричневым замшевым башмакам кое-где еще пристали песчинки.
– Видишь? Не отвертишься, – засмеялся Малерба. – Нравится тебе или нет, но все-таки ты сыщик «пар экселянс»[18].
Я покачал головой. И сказал с приличествующей случаю сухостью:
– Ошибаешься. Просто в течение известного времени я им притворялся.
– Почти двадцать лет.
– Пятнадцать, если быть точным, пятнадцать лет, протянувшихся от «Скандала в Богемии» до «Собаки Баскервилей»… Моя карьера и угасла-то именно потому, что мне надоело казаться им, или я надоел публике, или нам всем это надоело.
– Может, она и без того угасла бы, – с беспощадным равнодушием возразил Малерба. – Времена изменились.
– Может, может.
Я замолчал, обдумывая его слова. Невозможно выразить, что чувствует исполнитель, накрепко привязанный к шпаге и коню или, в моем случае, к трубке, лупе и «элементарно, Ватсон». И стремящийся напомнить миру, что он прежде всего хороший актер.
Присутствующие не сводили с меня глаз.
– Ошибаетесь вы насчет меня, – сказал я наконец.
Пако Фокса улыбнулся с учтивой насмешкой:
– Вы уверены?
– Целиком и полностью. На самом деле вы видите на экране не его, а актера, который делает то, что у него лучше всего получается, – то есть играет.
– Я наблюдал за вами там, в павильоне, – сказал испанец. – Видел, как вы осматривали тело, порванную веревку, следы на песке… А ведь там не было камеры. И вы не играли. Вы вели себя именно как Шерлок Холмс.
– Это так, – подтвердил Малерба, наслаждавшийся этим диалогом.
– Это смешно, – сказал я.
– Вовсе нет, – продолжал Фокса гнуть свое. – Вы смотрели «Окно во двор»?
– Хичкока?
– Да. Главный герой смотрит, видит, реагирует. Из наблюдений складываются размышления. И он становится сыщиком, сам того не желая.
– Ну и к чему вы клоните?
– Я не знаю, сколь глубоко проник в вас сыщик из ваших фильмов и как именно он повлиял на вашу личность… Но сейчас это не имеет значения. Несколько часов назад в павильоне на пляже стоял не актер Хопалонг Бэзил, а житель дома номер двести двадцать один «бэ» по Бейкер-стрит, человек, который никогда не существовал и никогда не умрет.
Я оглядел тех, кто сидел в салоне. Они смотрели на меня с восхищением, и несомненно было одно – я начал входить в ситуацию, как будто только что вспыхнули юпитеры и мягко зажужжала съемочная камера. От этого ощущения на лицо начала всплывать улыбка, но я успел вовремя ее убрать. Где же моя легендарная, моя пресловутая британская сдержанность? И чтобы продлить действие этого приятного стимула, я решил помалкивать, уткнув подбородок в сплетенные пальцы. Греха таить нечего, я не получал такого удовольствия со съемок «Собаки Баскервилей».
– Нам не на кого рассчитывать, – продолжал Фокса. – Еще несколько дней мы будем отрезаны от всего мира, а к приезду полиции необходимо собрать все данные. Кому же, как не вам?
– Звучит разумно, – сказал доктор Карабин.
– Надеюсь, что так и будет, – согласилась мадам Ауслендер.
Все, включая Клеммеров, изъявили свое согласие.
– Попытка не пытка, что мы теряем? – подвел итог ехидный Малерба.
Я сделал вид, что терпение мое лопнуло. В конце концов я знаю, как вести себя на съемочной площадке или на подмостках. И потому, довольно резко распрямив свой долговязый костяк, поднялся на ноги, застегнул верхнюю пуговицу пиджака и с угрюмым достоинством изобразил, что покидаю высокое собрание.
Малерба удержал меня:
– Ну перестань, Хоппи… Не дури.
– Не смей меня так называть.
– Ладно-ладно, сядь, успокойся.
Я нехотя – что называется, скрепя сердце – сел.
– Он отчасти прав, – обратился Малерба к остальным. – Всерьез говоря, мы затеваем какую-то глупость. Он ведь всего лишь актер. Замечательный актер, спору нет, но не более того.
– И отель наш был всего лишь отелем, пока тут не обнаружили мертвую женщину, – возразил Карабин.
– Это так, – согласился Ганс Клеммер.
– А теперь – остров, где обитают десять негритят, – вольно пошутил Фокса.
– В самом деле – что мы теряем?
Нахат Фарджалла нервно рассмеялась. Потом восхищенно помахала ресницами в мою сторону:
– Это же просто фантастика, Ормонд! Кажется, что мы стали персонажами фильма!
– Магия кино, моя дорогая, – сострил Малерба, не спускавший с меня глаз.
Я откинул голову на спинку кресла, сделав вид, что ко мне это все не имеет отношения.
– Я видел его, понимаете? – стоял на своем неколебимый Фокса. – Видел, как он смотрел, когда мы стояли в павильоне на пляже.
– Да, это так, – поддержал его доктор. – Я тоже обратил внимание, как он рассматривает оборванную веревку.
– И это было не кино.
Наступило долгое молчание. Все ждали слова хозяйки, а та испустила вздох, долженствовавший означать сомнения. Но потом кивнула – все зааплодировали так, словно на экране пошли титры, – а Малерба расхохотался:
– Попробуй, Шерлок.
Чтобы переварить это, мне срочно требовалось пропустить глоточек, а может, и не глоточек. И хотя время от времени я посматривал на бар, как на землю обетованную