(Звонит телефон. Звук далекий; неясно, откуда он доносится.)
Рауль и Саманта пристально всматриваются сквозь стекло в даль. Такое впечатление, что таинственный наблюдатель забыл отключить мобильный телефон.
Телефон звонит снова. Их взгляд становится еще напряженнее.
Когда телефон звонит в третий раз, они принимаются искать глазами источник звука.
После четвертого звонка Рауль хлопает себя по одежде, роется в карманах.
— Это мой телефон! (Он достает маленький мобильный телефон.)
Рауль подносит телефон к уху, и лицо его выражает досаду.
— Кто это? — спрашивает Саманта.
— Будильник. (Он нажимает на кнопку, отключая звук.) Я использую мобильный и как будильник.
— Будильник? Так что же это, утро уже?
— Действительно, мы и не задавались вопросом, сколько времени прошло с тех пор, как нас украли.
— А по твоему мобильнику-будильнику это узнать нельзя?
Он ошарашенно смотрит на нее.
— Да, да, конечно. Телефон показывает, что последний раз я пользовался им семнадцатого декабря. А сегодня — двадцать четвертое. Значит, уже неделя прошла.
Она подходит к нему.
— Двадцать четвертое, говоришь… Рождество?
Он набирает номер, ждет. Ответа нет, он набирает другой номер.
— Не отвечают. Не соединяет. Рауль продолжает заинтригованно:
— Чего я не понимаю, так это почему нет даже слабого сигнала.
Он пробует в разных углах клетки поймать сигнал. Безрезультатно.
Он садится по-турецки рядом с Самантой, по-прежнему стоящей на коленях. Застывшим взглядом смотрит прямо перед собой.
— Саманта, я замру, словно статуя, и вы тоже. Ничего происходить не будет, зрителям станет скучно. И тогда, может быть, нас наконец отпустят.
Спустя какое-то время слышится бурчание в животе.
— Я есть хочу, — стонет Саманта, потирая живот.
— А я думал, раз мы в раю, то не должны чувствовать ни голода, ни жажды.
— Я есть хочу. Я пить хочу. Я ЕСТЬ ХОЧУ!
— Никто не придет. Мы, как Робинзон Крузо и Пятница, предоставлены сами себе.
— Ты меня бесишь.
— Если никто не придет, то мы съедим друг друга.
— Фу! Ты, что же, думаешь, тобой можно соблазниться?
— Напротив, вас я нахожу весьма аппетитной.
Он облизывается.
Она хочет дать ему пощечину. Он еле успевает схватить ее за запястье.
Она пытается осуществить свое намерение другой рукой.
— Вечная проблема с интегриста-ми, — говорит он, держа ее за оба запястья. — С вами невозможно разговаривать, вы тут же переходите к насилию.
— Пусти меня. Ты…
Вдруг сверху сыплется дождь из чипсов.
Рауль оставляет свою пленницу.
Саманта ловит чипсы.
Он тоже подбирает один и очень внимательно его рассматривает.
— Это что за штука? — спрашивает заинтригованная Саманта.
— Консистенция странная, похоже на чипсы.
Он подносит чипе к носу.
— Не пахнет ничем.
Саманта втягивает носом воздух и поворачивается к Раулю:
— Как думаешь, жрать это можно?
— Надо бы попытаться.
— Давай ты.
— Почему я?
— Э-э… Ты — ученый.
Рауль, после колебания, откусывает крошечный кусочек.
— Ну и как?
— Никак. Что-то среднее между хлебом и картоном.
Теперь пробует она.
— Да они восхитительные! — восклицает она. — Как просфора.
Молодая женщина собирает чипсы и набивает себе рот.
— Во всяком случае, это решительно доказывает, что мы не в раю и не в аду, — говорит он назидательно. — Если мы поглощаем пищу, значит, мы находимся все еще в материальном мире.
— Молчи и ешь.
— Наши похитители хитры. Они нас испытывают. Они наблюдают за нашим поведением. Можно утверждать, что еда упала как раз тогда, когда мы держались за руки. Это не случайно. Я вам сейчас покажу.
Он придвигается к ней.
— Лапы прочь!
Саманта делает вид, что дает ему пощечину.
Рауль крепко сжимает ее запястья — сверху снова падает корм.
— Вы видите? Я прав. Каждый раз, когда мы вот так касаемся друг к друга, они бросают нам пищу.
— И что из этого следует, господин Всезнайка?
Он тревожно поднимает голову:
— Они чего-то ждут от нас.
Она, в свою очередь, тоже обеспокоен но смотрит вверх:
— Чего?
— Своих хомячков я награждаю галетами тогда, когда они выполняют то, чего я от них добиваюсь. Вы, наверное, то же самое делаете со своими тиграми, да?
— Я своих кормлю сырым мясом, а не искусственным кормом. От него их рвет.
— Существа, которые за нами следят, — говорит он, глядя на потолок, — кто бы они ни были, считают наше поведение «позитивным» тогда, когда мы вот так держимся за руки.
Саманта застывает на мгновение, потом снова становится на колени.
— Это не просфора и не чипсы, это… манна небесная, — говорит она торжественно.
— Ох, мистики…
— Как у Моисея в пустыне. Бог нас не покинул.
— Эй, Бог! Если ты нас слышишь, не дашь ли еще сандвича с маслом, ветчиной и корнишонами? И пивка? И сигаретки?
Саманта не смеется.
— Политика кнута и пряника, — продолжает он. — Электрический разряд как наказание. Еда как награда.
— С нами делают то же, что мы делаем с животными.
— Так вы думаете, они станут жечь вам ноги раскаленным железом, а мне заливать в глаза едкий шампунь?
— Как я раскаиваюсь в том, что приносила страдания другим!
— Да, правда, все-таки отвратительно то, что она делала.
— Я грешила.
— Опять начинается. Чувство вины. Не верится только, что искреннее.
— Я грешила. И я наказана.
— Вы — да, вы заслуживаете наказания. (Он смотрит на потолок.) Но я? Не понимаю.
— Заткнись!
— Да вы еще и вульгарны. А вульгар-ность — это один из семи смертных грехов!
— Я тебе сейчас глотку все-таки заткну!
— Вульгарная, агрессивная, прожор-ливая. Да, тут есть за что прощения просить. Можно добавить еще грубость, суеверность, жадность, капризность, склонность к эксгибиционизму, к постоянным истер…
Она бросается к нему и хочет влепить пощечину, но он пригибается и с трудом увертывается.
Становится в стойку, словно боксер, готовый к схватке.
— Истеричка… На этот раз вы меня не застанете врасплох. В юности я занимался тайским боксом.
— Один раз я тебя достала и еще достану.
Они смотрят друг на друга с вызовом. Она бьет его ногой. Он сгибается от боли.
— Ой! Да она сумасшедшая! Мне больно.
— Алле-ап! Лежать, зверюга. Будь умницей. Понял? Умница. Ап! (Обходит вокруг него, как укротительница вокруг хищника.) Ап! Тихо. Спокойно. Будь умницей.
— Хорошо. (Он пожимает плечами.) Нам трудно понять друг друга. Но все же нам надо как-то устроиться.
— Нам надо просто поделить пространство. (Она ногой чертит линию по центру помещения.) Отсюда до… сюда — мое. С другой стороны — твое.
Она выкладывает чипсы по разделительной полосе.
— Я читал в одном социологическом исследовании, что мы по сути своей животные-одиночки, строго придерживающиеся своей территории. Вот и подтверждение. Кстати, когда я был женат, все сводилось к тому же. Мы поделили на двоих кровать. И одеяло, и диван, и даже с полочку в ванной. Чувство своей территории — одно из основных для нашего вида.
Саманта продолжает выкладывать чипсы.
— Ты что, был женат?
Рауль подносит руку к сердцу, словно грудь его украшена медалями.
— Женат, разведен, снова женат, снова разведен и снова собираюсь жениться.
— Заметь, я не удивляюсь. Просто с трудом представляю себе нормальную женщину, которая сможет тебя выносить все время.
— А уходил всегда я. У женщин очень сильно желание понемногу отгрызать себе куски чужой территории. Начинают со все более частых уик-эндов у ее родителей, а заканчивают последним оплотом власти…
— …Погоди, дай мне догадаться. Кто первым утром занимает ванную?
— Нет.