Поднялся по лесенке.
Вагон был устроен необычно. Примерно половину занимало открытое пространство: вдоль стен лежаки и ружейные шкафы, драный стол с лампой. За столом, обхватив голову руками, сидел человек с двумя серебряными звездочками на погоне.
— А, вы, — хмуро сказал он, поднимаясь. — Проверяете? Нормально всё. Мои у костра. Новый год отмечают. В салон-вагоне весело?
— Дым коромыслом.
Капитан прошел в середину. Там была установлена прочная стальная решетка, за ней глухая дверь. Проверяющий осмотрел пломбу. Не оборачиваясь, спросил:
— Ключ от двери?
— Здесь, здесь. У меня.
Начальник вагонохранилища вытянул из-под гимнастерки цепочку, на которой висел ключ.
— Смотрю я на вас, господин капитан, и удивляюсь. Всё разваливается к черту, а вам хоть бы что. Если мы еще как-то держимся, то из-за таких, как вы. Вопрос, надо ли держаться? Может, пускай лучше всё уже развалится?
Капитан отрезал:
— Лирика. А мы люди военные. С Новым годом вас.
— И вас туда же, — пробурчал подпоручик. Снова сел в ту же позу.
Точно так же очкастый обошел еще несколько вагонов. Перед каждым стоял постовой, внутри дежурил офицер. Один из них лыка не вязал. Сменить его было некем, поэтому Лахов временно изъял у него ключ от двери хранилища и устроил нарушителю дисциплины выволочку.
— Чего ждать от нижних чинов, если вы подаете такой пример! Стыдитесь!
Поручик покачивался, смотрел на контролера мутно.
— Хотите застрелюсь? — сказал он, то ли издеваясь, то ли всерьез. — Все одно конец.
Капитан плюнул и вышел.
У следующего вагона приседал-приплясывал не солдат с винтовкой, а унтер в добротном полушубке. Правый рукав был пустой, просунут под ремень портупеи.
— Ночь-ноченька, — приговаривал он, выпуская облачка пара. — Невестушка моя, жданая-гаданая…
— Вахмистр Семенчук? — спросил подошедший капитан. — С кем разговариваешь?
Унтер вытянулся.
— Сам с собой, ваше благородие.
— А часовой где?
— Упился, змей. Прогнал его с глаз долой. Завтра проспится, ряху начищу. А пока вот сам.
— Это правильно.
В вагоне за столом сидел молоденький прапорщик, читал книгу.
Проверяющий покосился на страницу, увидел, что это стихи. Дернул усом, но воздержался от комментариев.
Проверил пломбу на решетке. Попросил показать ключ. У прапорщика он оказался в заднем кармане брюк.
— Сергей Никифорович, долго мы еще тут стоим, не знаете? — спросил юноша.
— Пока не получим приказ.
— А потом куда?
— Наверно, в Иркутск. Если он еще…
Капитан не договорил.
— А из Иркутска? Во Владивосток? Потом уже некуда…
— Послушайте, Левицкий. В каждом вагоне одно и то же нытье! Надоело. Я главный хранитель, а не верховный правитель. Надо исполнять службу. Иначе свихнемся. Ясно?
— Ясно…
— С Новым годом. Бог даст — не последний, — без особенной надежды сказал на прощанье главный хранитель.
Увы. Новый 1920 год для него закончился уже через минуту. Когда капитан спустился в снежное кружево, он не увидел на посту непьющего вахмистра.
— Семенчук! Ты где?
— Здесь я, — раздалось сзади.
Из-за угла, от тормозной площадки шагнул Семенчук и ударил офицера ножом в спину. Тот ойкнул удивленно и жалобно, хотел обернуться. Но убийца обхватил его сзади единственной рукой за горло и прошептал:
— Тихо, милай. Тихо.
Уложил обмякшее тело на землю, зашарил по карманам, за пазухой. Достал ключ, потом еще один. Поднес к фонарю, покачивающемуся на ветру. Первый ключ был тот, что покойник отобрал у пьяного поручика из другого вагона.
— Эхе-хе, — сокрушенно прошептал вахмистр, отшвыривая железку в снег. — Кабы десять рук да десять ног…
Второй ключ он поцеловал и спрятал в карман. Труп затолкал под вагон. Оглянулся. Быстро поднялся по ступенькам.
— Ваше благородие, ну что, надумал? — сказал он, приблизившись к прапорщику.
Левую руку при этом держал в кармане.
— Ты о чем?
— Знаешь о чем. Приехали мы. То самое место. Уходить пора.
Молодой офицер изменился в лице, заморгал. Попробовал повысить голос:
— Я тебя предупреждал! Не смей вести со мной такие разговоры! Я не доносчик, но говорю последний раз…
Однако тон был неуверенный, и Семенчук перебил начальника:
— Ты не говори. Ты слушай. Для кого золото стережем? Кому везем? Японцам? Большевикам? Пропала Расея. А ты молодой. Расправь крылья, не будь дураком. Жизня, парень, она короткая. После будешь локти кусать. А место самое верное. Спрячем — никто не сыщет. Когда поутихнет, вернемся.
Прапорщик сел. Его лицо шло красными пятнами.
— Ты же знаешь, Семенчук. У меня только ключ от двери. Ключ от решетки у главного хранителя.
Тут вахмистр вынул руку из кармана.
— Вот он, ключ. Давай, милай, не спи! Шевелись, сахарный! У меня лыжи припасены.
Заскрежетал замок, лязгнула стальная решетка, скрипнула дверь.
Под потолком хранилища зажглись лампы.
На деревянных полках лежали ящики: слева плоские, для слитков; справа повыше—для монет.
— Эх, нам бы сани, — плачуще посетовал Семенчук. — Пудов пять бы взяли. Ладно. Жадный куском подавился. Я пудовый ящик возьму, со слитками. Больше мне, калеке, не уволочь. Где твой мешок немецкий?
— Рюкзак.
— Ага. Сыпь в него империалы. Сколь унесешь. Только учти, дорога неблизкая.
Затрещали доски. В черно-белом кадре вдруг возникло ослепительное тягучее сияние — это засверкали слитки с клеймом.
— Господи, с ума сойду… — пропел Семенчук.
Опустился на колени, прижался к металлу небритой щекой. Из уголка глаза вытекла слеза.
Прапорщик Левицкий вернулся с рюкзаком и горстями сыпал в него звонкие, переливчатые монеты.
И вот похитители уже в лесу, далеко от железной дороги.
Впереди шел Семенчук широкой, мерной походкой бывалого лыжника. За спиной в мешке угадывался прямоугольный контур ящика.
Сзади, отталкиваясь палками, тащился Левицкий.
— Ах, ноченька, прощевай, милая, — приговаривал вахмистр, поглядывая в восточную сторону, где начинало розоветь небо. — Век не забуду.
— Что, ваше благородие, пристал? — крикнул он, обернувшись. — Много желтяков взял. Надорвешься. Ссыпь фунтов десять вон в то дупло. Я этот дуб запомню.
— Я лучше винтовку… — Прапорщик снял с плеча трехлинейку, бросил в снег. — Далеко еще?
— День да ночь. К другому утру выйдем.
— А поближе нельзя спрятать?
— Можно. Если без ума, на русский авось. Только я, милай, авося не уважаю. Там такое место, только черт сыщет. Сто лет пролежит, никто не тронет.
— Да что за место?
— Дыра каменная. Я там когда-то старательствовал, золото искал. Десять лет тому. Там и руку оставил.
— Ты ж говорил, ее на германской оторвало?
— Мало чего я говорил. Не был я на германской. И не вахмистр я никакой. Бумажки чужие. Погоны тож. К поезду золотому прибиться хотел.
Прапорщик покрутил головой, но ничего на это не сказал.
— А как руки лишился?
— Заряд динамитный не так положил. Ну, мне руку-то камнем и прижало. Не выдернуть. Коготок увяз, птичке пропасть. И нет никого, один я там был. Делать нечего. Жгутом повыше локтя перетянул, топором жахнул… Главное, впустую всё. Не было там золота… Ништо. Не было, а теперь будет. Идем, паря, идем.
Следующую ночь они провели в овраге у костра. Выбившийся из сил прапорщик спал, подложив под голову мешок с монетами.
Семенчук курил, шевелил суком огонь и всё бормотал что-то, бормотал.
Добродушно поглядел на спящего.
— Охо-хо, молодость.
Поправил на мальчишке