— Поэтому ты отказался от моего стола? — Спросил епископ. — Ты сидел за столом с герцогом и рассчитывал, что тебя пригласит за стол епископ?
Солдат едва заметно поклонился.
— Ладно, — епископ снова уставился в окно. — Так почему ты ушел из армии герцога? Молодой герцог был болван?
— Вы не далеки от истины. Герцог вошел в пролом первым и первым получил удар копья. Затем полдня мы занимались тем, что пытались вытащить его из города, а горожане занимались тем, что пытались его зарезать. Ближе к вечеру я тоже получил удар копья в ногу. В результате сей блестящей атаки из ста семидесяти двух гвардейцев осталось пять десятков. Два десятка убитых, остальные ранены.
— То есть молодой герцог тебя не впечатлил?
— Юнец, ищущий славы, худший командир из всех, какие могут быть.
— Значит, это был твой последний штурм?
— Да, если еще учесть, что беарийский арбалетчик со стены влепил мне болт прямо в шлем.
— Он ранил тебя?
— Нет, болт порезал кожу на виске, застрял между головой и шлемом, но уже в этот день я понял, что мое везение заканчивается, и что пора заканчивать с этим ремеслом.
— Тем не менее, ты прекрасно выглядишь после стольких лет в армии.
— Non sine fortuna, — ответил солдат.
Епископ усмехнулся и посмотрел на монаха, а тот скептически поджал губы.
— Tu quoque severus, он ведь просто солдат, а не ученый.
Монах промолчал.
— Хорошо, а у кого же ты еще служил?
— У фон Бока два года, у фон Рюгенталя. Полгода мне платил курфюрст Ренбау, пока его не разгромили у Мюлле. Вот, в общем-то, и все мои командиры.
— Ну, хорошо, — епископ помолчал, подумал, — А что ж ты совершил такого удивительного для барона фон Рютте?
— Ну, я, — начал солдат, — помог ему навести порядок в его земле.
— Секундочку, — перебил его епископ. Епископ подошел к столу и налил вина в два бокала. Один предложил солдату, а из второго отпил сам. — Что за дрянь? Вино мне возят все хуже и хуже.
Солдат отпил и решил, что вино вполне себе приличное.
— О чем мы говорили? — Спросил епископ.
— О бароне фон Рютте.
— Ну и что именно ты сделал для барона?
— А разве аббат вам не написал?
— Аббат мне пишет едва ли не каждый день. Мало ли что, но мне написал. Он написал, что барон очень щедро наградил тебя. И как щедро?
— Вполне, — скромно сказал солдат.
— И сколько же он тебе обещал за работу твою?
— Семь цехинов.
— Семь цехинов? — Епископ Густав поднял брови.
— Именно.
— Семь цехинов! А знаешь ли ты, сколько местные бароны собирают со своих земель в год?
— Не имею представления.
— А я имею! Местные бароны в год собирают 15–20 цехинов в урожай, и это зажиточные бароны. Большинство едва собирает десять. Так вот мне интересно, что же ты за подвиг совершил, что прижимистый Рютте отдал тебе половину своего дохода?
— Мне он не показался прижимистым.
— Тебе не показался, а я его знаю с детства. Я вместе с ним рос. Он всегда был тупым, спесивым и драчливым, а когда вырос, то стал еще и жадным. С мужика дерет последнее, за дочь приданое дает смехотворное. Сына, наследника, держал в черном теле, сыну едва удалось у него коня выклянчить. Так что давай, рассказывай, за что жадный Рютте дал тебе гору золота.
— Монсеньор, это долгая история.
— Долгая история, говоришь? До воскресной мессы я свободен, — епископ подошел и уселся в кресле. Слуга принес ему две подушки, а под ноги поставил скамеечку.
— Ну, рассказывай, — сказал епископ. — За что барон заплатил тебе семь цехинов?
Глава первая
— А где мост? — Спросил солдат.
— Так нету, — ответил мужик вежливо и с недоумением, мол: «Что ж вы, господин, не видите, что моста нет?».
— Был. Я три года назад здесь проезжал.
— Так был. Да, был. Только вот дожди с февраля месяца как пошли, так и идут. А в апреле его и смыло. И севернее мост тоже смыло.
— А лодка где-нибудь тут есть?
— А как же! Есть лодка, есть. У местного мельника. Только маленькая она, вас перевезет, а коня не перевезет.
Солдат посмотрел в воду. Течение было очень быстрым. Переплыть с конем было нереально.
— И мост строить никто не собирается?
— Никто не собирается, — заверил мужик. Он связывал мокрый хворост в пучок. — А кому собираться? Старый граф еще зимой помер. Да, схоронили. А молодому графу не до этого.
— Воюет?
— Не-е, поскудствует… празднует, гуляет.
— Понятно, — солдат немного помолчал, — а там, за рекой, какой-то город был.
— Почему был? Есть. Байренгоф. Стоит город, стоит. Только вам туда ехать не надо.
— А что?
— А чума там.
— Чума?
— Ага, мрут людишки, пол города осталось от былого.
— Не уж-то столько померло?
— Кто помер, кто разбежался. Язва — одно слово.
— Язва — это беда, — согласился солдат.
— Язва — это полбеды.
— А что ж еще?
— Дезертиры.
— Вот как?
— Ага, ага, лютуют. Мы на тот берег даже не суемся. И хорошо, что мосты паводком смыло, и вы, господин, подумайте хорошенько, прежде чем туда лезть. А вам куда нужно?
— В Лютцоф.
— В Лютцоф? — Мужик задумался. — Это я не знаю, где такое.
— А что ж дезертиров никто не ловит?
— Я ж вам говорю, старый граф помер, а молодому только пятнадцать годов, не до того ему.
— Ясно, а всё-таки, как мне попасть на тот берег?
— Три мили верх по реке пороги. Вода там быстрая, но конь у вас добрый, пройдет. Только вот убьют вас там.
— Думаешь?
— Ага, думаю. Обязательно убьют. Меч у вас дорогой, конь у вас дорогой, что ж не убить-то? Там и за простого мужицкого конька убивают. А за вашего красавца и подавно убьют. Да что там конь, за один ваш плащ с мехом убьют, или за сапоги.
— Какие мрачные перспективы.
— Чего? — Не понял мужик.
— Ничего, — ответил солдат. — Страшно, но мне нужно в Лютцоф. Придется ехать.
— Ну, храни вас Бог.
— И тебя, друг.
Дождь, дождь, дождь. Некогда мелкая река — полноводна. Даже на порогах вода доходила коню почти до брюха. Медленно, с трудом, солдат перебрался на другой берег и повернул на север. В чумной город резона ехать не было и, тем более не было резона встречаться с дезертирами. Уж кто-кто, а солдат прекрасно знал, что из себя представляют эти парни. Дорога сразу за рекой ушла в лес. Стена леса справа, стена леса слева, а сама дорога больше походила на обмелевшее русло небольшой реки. И дождь.
Добрый плащ, который он захватил как-то после одного небольшого сражения в обозе побежденных, полностью промок. С капюшона за шиворот то и дело скатывались капли. Спина и плечи стали зябнуть, рука — старая его боль — начала ныть. Но ни крова, ни тепла даже не предвиделось.
— Эх, найти бы хоть что-нибудь дотемна, — сам себе сказал солдат.
Ему очень не хотелось ночевать в мокром лесу. Совсем не