– Ну что же, – величественно заключил д’Артаньян. – Лицо у тебя располагающее, и малый ты вроде бы честный… Пожалуй, я согласен взять тебя к себе в услужение, любезный Планше. Вы можете идти, – отпустил он хозяина плавным мановением руки, и тот сговорчиво улетучился из обеденного зала.
Видя молчаливую покорность хозяина, Планше взирал на нового хозяина с нескрываемым уважением, что приятно согревало душу д’Артаньяна. Новоиспеченный слуга, кашлянув, позволил себе осведомиться:
– Вы, ваша милость, должно быть, военный?
– Ты почти угадал, любезный Планше, – сказал д’Артаньян, – во всяком случае, в главном. Я еду в Париж, чтобы поступить в мушкетеры его величества… или, как повернется, в какой-нибудь другой гвардейский полк. Наше будущее известно одному богу, но многое зависит и от нас самих. А потому… Скажу тебе по секрету, что я намерен взлететь высоко и имею к тому некоторые основания, как подобает человеку, чье имя вот уже пятьсот лет неразрывно связано с историей королевства. Скажу больше, я глубоко верю, что именно мне суждено возвысить его звучание…
Он готов был и далее распространяться на эту всерьез волновавшую его тему, но вовремя подметил тоскливый взгляд Планше, прикованный к остаткам трапезы. На взгляд бедного гасконского дворянина, там еще оставалось достаточно, чтобы удовлетворить голодный желудок – и на взгляд Планше, очень похоже, тоже. А посему, оставив высокие материи, д’Артаньян озаботился вещами не в пример более прозаическими, распорядившись:
– Садись за стол, Планше, и распоряжайся всем, что здесь видишь, как своим.
Планше не заставил себя долго упрашивать, он проворно уселся и заработал челюстями. Д’Артаньян, заложив руки за спину, задумчиво наблюдал за ним. С набитым ртом Планше промычал:
– Ваша милость, у вас будут какие-нибудь приказания?
– Пожалуй, – так же задумчиво сказал д’Артаньян. – Пожалуй… Ты, как я понял, уже не первый день здесь?
– Целую неделю, ваша милость.
– И успел ко всем присмотреться? Обжиться?
– Вот то-то…
– Здесь, в гостинице, остановилась молодая женщина, – сказал д’Артаньян, решившись. – Голубоглазая, с длинными светлыми волосами. Ее, насколько я знаю, называют миледи… Полчаса назад она стояла на галерее, на ней было зеленое бархатное платье, отделанное брабантскими кружевами…
– Ну как же, ваша милость! Мудрено не заметить… Только, мне кажется, что она не англичанка, хотя и зовется миледи. По-французски она говорит не хуже нас с вами, и выговор у нее определенно пикардийский… По-английски она, правда, говорила вчера с проезжим английским дворянином, вот только, воля ваша, у меня осталось такое впечатление, что английский ей не родной…
– Интересно, ты-то откуда это знаешь? – спросил заинтригованный д’Артаньян. – Ты же не англичанин?
– А я умею по-английски, – сказал Планше. – Отец долго вел дела с английскими зерноторговцами, частенько меня посылал в Англию, вот я помаленьку и выучился… Отрубите мне голову, ваша милость, но английский ей не родной, так-то и я говорю…
– Это интересно, – задумчиво промолвил д’Артаньян. – Одним словом, друг Планше, когда пообедаешь, постарайся выяснить о ней как можно больше. У тебя интересная физиономия, любезный, – и продувная, и в то же время внушает расположение… Думаю, тебе будет нетрудно договориться со здешней прислугой?
– Ничего трудного, ваша милость, – заверил Планше. – Я тут помогал в хозяйстве, успел со многими сойтись накоротке…
– Вот и прекрасно, – твердо сказал д’Aртаньян. – Займись не откладывая. Я буду на галерее.
И он немедленно туда отправился, втайне надеясь, что очаровательная незнакомка, вызвавшая такую бурю в его сердце, покажется там вновь. Увы, прошло долгое время, а пленительное видение так и не появилось. Д’Артаньян готов был поклясться, что ни она, ни черноволосый дворянин по имени Рошфор еще не покидали гостиницы, – со своего места в обеденном зале он прекрасно видел весь двор и ворота. Быть может, он ошибался и свидание все же любовное?
Как бы там ни было, но он, руководствуясь еще одним присущим гасконцам качеством – а именно нешуточным упрямством, – оставался на прежнем месте, утешая себя тем, что нет таких любовных связей, которые затягивались бы до бесконечности, а следовательно, самые пылкие из них когда-нибудь да кончаются, и это позволять фантазии по-прежнему парить в небесах…
– Есть новости, ваша милость, – сказал Планше, появившись на галерее бесшумно, словно бесплотный дух. – Здешняя служба – ужасные болтуны, всегда рады почесать язык, посплетничать о проезжающих, что хорошего слугу отнюдь не красит… Впрочем, какие из них слуги, одно слово – трактирная челядь…
– Что ты узнал? – нетерпеливо спросил д’Артаньян.
Планше чуточку приуныл:
– Не так уж много, ваша милость. Только то, что они сами знали. Эту даму и впрямь зовут миледи, миледи Кларик, и она из Парижа… Все сходятся на том, что это настоящая дама, из благородных. Платит щедро, над деньгами не трясется… От ее служанки известно, что она была замужем за каким-то английским милордом, только совсем недавно овдовела и вернулась во Францию… в Париже у нее великолепный особняк…
«Значит, она свободна! – ликующе подумал д’Артаньян. – Свободна, очаровательна и богата… Да, и богата… Последнее немаловажно…»
Читателю не стоит слишком пристрастно судить нашего гасконца за эти мысли – в те ушедшие времена даже для благородного дворянина считалось вполне приличным и естественным искать в женщине источник не одного лишь обожания, но и вполне земных благ, от выгодной женитьбы до приятно отягощавших карманы камзола туго набитых кошельков. Таковы были нравы эпохи, а юный гасконец был ее сыном.
– Она здесь впервые, – продолжал Планше. – Все эти дни ждала некоего дворянина, который как раз сегодня прискакал откуда-то издалека.
– Лет тридцати, черноволосого?
– Вот именно.
– С застарелым следом от пули на левом виске?
– Совершенно верно, сударь.
– В фиолетовом дорожном камзоле и таких же штанах, на испанском жеребце?
– Вы описали его точно, ваша милость… Именно о нем она и справлялась не единожды… – Планше почесал в затылке и сделал чрезвычайно хитрое выражение лица. – Только, по моему разумению… а если точно, по мнению здешней челяди, речь тут идет вовсе не о любовной интриге. Им, я думаю, можно верить – на такие вещи у них глаз наметан, тут нужно отдать им должное… Тут что-то другое, а что – никто, понятно, толком не знает…
Д’Артаньян понятливо кивнул. Смело можно сказать, что его времена были ничем другим, кроме как чередой нескончаемых заговоров и политических интриг, принявших такой размах и постоянство, что их отголоски регулярно докатывались и до захолустной Гаскони. Все интриговали против всех – король и королева, наследник престолa Гастон Анжуйский и вдовствующая королева-мать Мария Медичи, кардинал Ришелье и знатные