- Пожалуйста, следите взглядом за часами, - сказал Диккенс, мерно раскачивая золотой диск в полумраке.
- Ничего не выйдет, мой дорогой Чарльз.
- Вам хочется спать, Уилки… вам очень хочется спать… у вас слипаются глаза. Вам так хочется спать, словно вы недавно приняли несколько капель лауданума.
Я едва не рассмеялся в голос. Перед самым выездом из дома я принял несколько десятков капель лауданума, как делал каждое утро. Вдобавок по дороге в Гэдсхилл я чересчур часто прикладывался к своей серебряной фляжке.
- Вам очень… очень… хочется спать, - монотонно продолжал Диккенс.
С минуту я честно старался впасть в дремоту, просто чтобы угодить Неподражаемому. Судя по всему, таким образом мой друг пытался отвлечься от жутких воспоминаний о недавней железнодорожной катастрофе. Я сосредоточил взгляд на раскачивающихся часах. Прислушивался к монотонному голосу Диккенса. По правде говоря, жаркая духота закрытой комнаты, приглушенное освещение, блеск мерно колеблющегося золотого диска, а прежде всего утренняя доза лауданума все-таки вызвали у меня короткий, буквально секундный, приступ сонливости.
Позволь я себе расслабиться в тот момент, я бы наверняка погрузился в сон, если не в гипнотический транс, в какой хотел ввергнуть меня Диккенс.
Но я стряхнул с себя дремоту прежде, чем она овладела мной, и резко промолвил:
- Мне очень жаль, Чарльз. Со мной ничего не получится. У меня слишком сильная воля.
Диккенс разочарованно вздохнул и убрал часы в карман. Потом он подошел к окну и слегка раздвинул портьеры. Мы оба прищурились от яркого солнечного света.
- Да, верно, - промолвил Диккенс. - Почти все писатели обладают слишком сильной волей, чтобы поддаваться гипнотическому воздействию.
Я рассмеялся.
- В таком случае, если вы когда-нибудь напишете роман, основанный на сегодняшнем вашем сновидении, наделите вашего персонажа Джаспера не писательской, а какой-нибудь иной профессией.
Диккенс натужно улыбнулся.
- Я так и сделаю, милейший Уилки.
Он вернулся к своему креслу.
- Как себя чувствуют мисс Тернан и ее мать? - осведомился я.
Диккенс нахмурился, не скрывая своего недовольства. Даже в разговорах со мной любые упоминания об этой сугубо личной, тайной стороне его жизни - сколь бы уместными они ни представлялись и сколь бы остро он ни испытывал потребность выговориться - неизменно приводили моего друга в смущение.
- Мать мисс Тернан практически не пострадала, если не считать нервного потрясения, неблагоприятного для особы столь почтенного возраста, - проскрипел Диккенс, - но сама мисс Тернан получила несколько серьезных ушибов, и доктор подозревает у нее трещину или смещение нижнего шейного позвонка. Ей очень больно поворачивать голову.
- Это весьма прискорбно, - сказал я.
Не добавив более ни слова на сей счет, Диккенс тихо спросил:
- Желаете ли вы услышать обстоятельный рассказ о катастрофе и ее последствиях, дорогой Уилки?
- Безусловно, дорогой Чарльз. Безусловно.
- Вы понимаете, что останетесь единственным человеком, посвященным во все подробности трагического происшествия?
- Вы окажете мне великую честь своим доверием, - промолвил я. - И не сомневайтесь: я буду хранить молчание до гроба.
Наконец- то Диккенс улыбнулся по-настоящему -своей внезапной, уверенной, озорной и немного мальчишеской улыбкой, обнажавшей желтоватые зубы в зарослях бороды, которую он отпустил для роли в моей пьесе «Замерзшая пучина» восемь лет назад и с той поры ни разу не сбривал.
- До вашего или моего гроба, Уилки? - спросил он.
Я растерянно моргнул, на секунду смешавшись.
- До обоих, заверяю вас, - наконец сказал я.
Диккенс кивнул и принялся надтреснутым старческим тенорком рассказывать историю о Стейплхерстской катастрофе.
- Боже мой! - прошептал я, когда сорока минутами позже Диккенс закончил. - Боже мой!
- Вот именно, - промолвил писатель.
- Эти несчастные люди… - проговорил я голосом почти таким же надломленным, как у Диккенса. - Несчастные люди.
- Просто невообразимо, - повторил Диккенс. Я никогда прежде не слышал от него слова «невообразимо», но сейчас он употребил его раз двадцать по ходу повествования. - Я не забыл упомянуть, что у мужчины, извлеченного нами из огромной груды обломков - беднягу там зажало вверх ногами, - текла кровь из глаз, ушей, носа и рта, пока мы метались в поисках его жены? Похоже, за считанные минуты до катастрофы он поменялся местом с каким-то французом, не желавшим сидеть у открытого окна. Француза мы нашли мертвым. Жена истекающего кровью страдальца тоже погибла.
- Боже мой, - снова прошептал я.
Диккенс на несколько мгновений прикрыл ладонью глаза, словно заслоняясь от света. А затем вновь устремил на меня острый, пристальный взгляд, какого, признаться, я в жизни не видел ни у одного другого человека. Как мы еще не раз убедимся в ходе моей достоверной истории, дорогой читатель, Чарльзу Диккенсу нельзя было отказать в силе воли.
- Что вы думаете об описанном мной загадочном субъекте, назвавшемся Друдом? - спросил Диккенс тихим, но очень напряженным голосом.
- Это что-то совершенно невероятное, - ответил я.
- Значит ли это, милейший Уилки, что вы не верите в существование Друда или в правдивость моего описания?
- Вовсе нет, вовсе нет, - торопливо сказал я. - Я уверен, что вы абсолютно точно обрисовали его внешность и повадки, Чарльз… Среди ныне живущих да и среди погребенных со всеми почестями в Вестминстерском аббатстве литераторов не найдется более прозорливого и искусного живописателя индивидуальных человеческих черт, чем вы, друг мой. Но мистер Друд… это нечто невероятное.
- Вот именно, - кивнул Диккенс. - И теперь наш с вами долг, дорогой Уилки, - разыскать его.
- Разыскать? - тупо повторил я. - Но зачем, скажите на милость?
- С мистером Друдом связана некая тайна, которую необходимо раскрыть, - прошептал Диккенс. - Прошу прощения за торжественную многозначительность сей фразы. Что делал этот человек - если он вообще человек - на фолкстонском курьерском в дневное время? Почему в ответ на мой вопрос он сказал, что направляется в Уайтчепел и трущобы Ист-Энда? Чем он занимался на месте катастрофы?
Я недоуменно уставился на собеседника.
- Но, Чарльз, чем еще он мог заниматься, если не тем же, чем занимались вы сами? Оказывал помощь живым и извлекал из под обломков мертвых.
Диккенс снова улыбнулся, но без всякой теплоты или веселости.
- Там творились темные дела, дорогой Уилки. Я уверен. Повторяю вам: несколько раз я видел, как Друд - если это настоящее его имя - склоняется над ранеными, а когда позже я подходил к ним, они уже не дышали.
- Но вы говорили также, что несколько пострадавших, кому