Полагаю, чтобы внести максимально полезный вклад в науку, философу необходимо нащупать золотую середину между поэзией и математикой, предоставляя понятные объяснения головоломных задач. Для подобной работы не существует четких алгоритмов. Поскольку доступно все, каждый внимательно выбирает ориентиры. Нередко “невинное” допущение, неосмотрительно сделанное всеми сторонами, оказывается источником ошибки. Исследованию столь опасных концептуальных территорий существенно помогает использование инструментов мышления, разрабатываемых специально, чтобы объяснить альтернативные пути и пролить свет на их перспективы.
Такие инструменты мышления редко устанавливают фиксированный ориентир – твердую “аксиому” для всех будущих изысканий, – но гораздо чаще намечают возможный ориентир, вероятный ограничитель будущих изысканий, который сам может быть подвергнут пересмотру или вовсе отброшен, если кто-нибудь сумеет найти для этого повод. Неудивительно, что многие ученые не питают симпатии к философии: все доступно, ничего не определено на сто процентов, а сложнейшие сети аргументов, создаваемые, чтобы связать эти ориентиры, фактически висят в воздухе, лишенные явного фундамента эмпирических доказательств или опровержений. В результате такие ученые поворачиваются к философии спиной и продолжают собственную работу, но при этом оставляют нерассмотренным целый ряд важнейших и любопытнейших вопросов. “Не спрашивай! Не говори! Преждевременно обсуждать проблему сознания, свободы воли, этики, смысла и креативности!” Но мало кому под силу практиковать такое воздержание, поэтому в последние годы ученые устремились в сферы, которые прежде ими игнорировались. Из чистого любопытства (а иногда, возможно, из жажды славы) они берутся за серьезные вопросы и вскоре выясняют, сколь сложно делать подвижки в этих областях. Должен признаться (хоть в такие моменты я и чувствую себя виноватым), что мне все же приятно наблюдать, как уважаемые ученые, которые всего несколько лет назад заявляли о своем презрении к философии[5], то и дело оступаются, когда пытаются совершить переворот в этих сферах, прибегая к аргументированным экстраполяциям из собственных научных исследований. Еще забавнее получается, когда они обращаются за помощью к нам, философам, и впоследствии эту помощь принимают.
В первом разделе этой книги я опишу дюжину общих, универсальных инструментов, а в последующих разделах сгруппирую остальные главы не по типу инструмента, а по теме, в которой этот инструмент работает лучше всего. Начну я с фундаментальной философской проблемы – проблемы значения, или содержания, – а затем перейду к эволюции, сознанию и свободе воли. Некоторые из описываемых инструментов представляют собой программное обеспечение, удобные устройства, которые помогают нашему невооруженному воображению, подобно тому, как микроскопы и телескопы помогают невооруженному глазу.
На страницах этой книги я также познакомлю вас с несколькими ложными друзьями – инструментами, которые напускают тумана, вместо того чтобы проливать свет. Мне нужен был термин для обозначения этих опасных устройств, и я нашел подходящие слова, обратившись к своему опыту хождения под парусом. Многие моряки любят ввернуть морские словечки, которые сбивают с толку сухопутных крыс: правый и левый борт, гужон и шкворень, ванты и отводы, люверсы, направляющие и все остальное. Однажды я шел на судне, где моряки то и дело придумывали шуточные определения этим терминам. Нактоузом мы стали называть наросты морских организмов на компасах, бугель с гаком превратился в цитрусовый напиток, который полагается пить на палубе, канифас-блоком мы назвали женский защитный маневр, а упорным башмаком – упрямое ортопедическое приспособление. С тех пор выражение “упорный башмак” – которым на самом деле обозначается подвижная подставка для гика, используемая при спускании паруса, – всегда ассоциируется у меня с беднягой в ортопедическом сапоге, не желающем идти куда следует. Именно поэтому я и решил назвать так инструменты мышления, которые оборачиваются против мыслителя: хотя и кажется, что они помогают достичь понимания, на самом деле они лишь заводят мыслителя во мрак, вместо того чтобы вести к свету. В последующих главах будет описано множество упорных башмаков, которым присвоены соответствующие предупреждающие ярлыки, и приведен целый ряд печальных примеров. В завершение я еще немного порассуждаю о том, что значит быть философом, если это кому-нибудь интересно, и дам несколько советов от дядюшки Дэна каждому из вас, кто почувствовал вкус к такому способу познания мира и гадает, сможет ли он построить карьеру в этой области.
II.
Дюжина универсальных инструментов мышления
Большинство инструментов мышления, описываемых в этой книге, довольно специфичны: они разработаны для применения к конкретной теме и даже к конкретной проблеме в рамках этой темы. Но прежде чем обратиться к этим насосам интуиции, позвольте познакомить вас с несколькими универсальными инструментами мышления, идеями и практиками, которые доказали свою состоятельность в широком спектре контекстов.
1. Совершая ошибки
Тот, кто говорит: “Лучше вовсе ни во что не верить, чем верить в ложь!” – только показывает господствующий внутри него страх показаться глупцом… Он подобен генералу, который говорит солдатам, что лучше вообще не ввязываться в битву, чем рисковать получить рану. Не так одерживаются победы над нашими врагами и над нашей природой. Наши ошибки не так уж серьезны. В мире, где мы обречены совершать их, несмотря на все предосторожности, лучше не принимать их близко к сердцу и не проявлять излишнего беспокойства по их поводу.
Уильям Джеймс, “Воля к вере”
Если вы твердо решили проверить теорию или хотите объяснить какую-то идею, публикуйте свои результаты, какими бы они ни были. Публикуя результаты выборочно, мы подкрепляем свои аргументы. Однако публиковать следует все результаты без исключения.
Ричард Фейнман, “Вы, конечно, шутите, мистер Фейнман”
Ученые часто спрашивают меня, почему философы тратят столько сил на изучение и преподавание истории своей науки. Химикам, как правило, достаточно лишь зачаточных знаний об истории химии, которые они подхватывают на ходу, а специалисты по молекулярной биологии, казалось бы, и вовсе не интересуются, что происходило в биологии года до 1950-го. Мой ответ таков: история философии по большей части представляет собой историю величайших ошибок очень умных людей, а не зная истории, ты обречен совершать эти проклятые ошибки снова и снова. Именно поэтому мы, философы, преподаем студентам историю философии, а ученые, которые беспечно отмахиваются от философии, делают это на свой страх и риск. Нет науки, свободной от философии, есть лишь наука, которую творят без оглядки на лежащие в ее основе философские допущения. Самые умные и самые везучие из ученых порой умело обходят все ловушки (возможно, они “прирожденные философы” или действительно так умны, как сами думают), но таких крайне мало. При этом нельзя сказать, что профессиональные философы не совершают старых ошибок и не отстаивают их правильность. Если бы вопросы не были столь сложны, о них не стоило бы и задумываться.
Порой хочется не просто рискнуть совершить ошибку, а по-настоящему совершить ее, даже если только ради того, чтобы стало понятно, что именно нужно исправить. Ошибки – ключ к прогрессу. Само собой, бывают моменты, когда важно не совершать ошибок: спросите любого хирурга или пилота. Но далеко не все понимают, что бывают и моменты, когда ошибки становятся единственным способом двигаться вперед. Многие студенты, которые поступают в престижные университеты, гордятся, что не совершают ошибок, ведь именно так они сумели