Вернувшись вечером слегка навеселе, пропахший сигаретным дымом, который висел в баре, я отпер дверь и включил маленькую настольную лампу. Слабый свет позволял хоть что-то разглядеть в комнате. Я уже хотел взять зубную щетку, когда увидел это на моей аккуратно заправленной кровати. Я замер, отвернул руку и проверил, запер ли дверь. Да, запер. Я потянул за ручку — никаких сомнений. Я проверил окна. Все заперты изнутри. И все-таки здесь кто-то побывал. Я пошел к кровати, споткнулся о мусорную корзину и едва успел схватиться за край письменного стола, чтобы не упасть плашмя. Я чертыхнулся. Представляю, что будут шептать мамаши Ламара, стоя в очередях в кассу: «Вы слышали о сыне Сьюзи Дэвис, который метил в президенты? Представляете, он споткнулся о мусорное ведро и расшибся насмерть!» Засмеявшись, я выпрямился и зафиксировал равновесие. В следующий раз не буду пить больше двух «Гиннессов».
Посередине кровати лежал обычный белый конверт. Я взял его и повертел в руках. Снаружи не было никаких пометок. Ни адреса, ни «от кого», ни «кому» или «куда». Я попытался открыть его быстро, но руки дрожали. Внутри оказалась карточка с тремя строчками:
Просим вас быть на коктейле на Морланд-стрит, 2312 к семи часам, через неделю, считая с завтрашнего вечера.
Я перевернул карточку, но на обороте ничего не обнаружил.
Я погладил записку. Бумага была гладкой и плотной.
Наконец, догадавшись поднести карточку к лампе и посмотрев на свет, я разглядел водяные знаки — слабо подсвеченные буквы «V&D».
Мне бы радоваться, но что-то беспокоило меня, не давая уснуть в ту ночь. Я вспоминал подслушанный накануне разговор Бернини с невидимым гостем.
«Может, V&D»? — «Посмотрим».
«Посмотрим».
Я считал Бернини величайшим человеком в мире. Знал, что он делает президентов и прочих сильных мира сего. Неужели он перед кем-то отчитывается? И даже не перед одним человеком? Кто, черт побери, сказал «посмотрим» самому Эрнесто Бернини? Несколько часов назад я был на седьмом небе, купаясь в мечтах об известности и обеспеченном будущем. Теперь меня окружали сплошные вопросительные знаки. Что такое V&D? Через какие обручи мне предложат прыгать? Стану ли я это делать?
«Посмотрим», — вспоминал я снова и снова, пока наконец не заснул.
Глава 4
— Тащи свою задницу, — прозвучало по телефону.
Час спустя я уже ехал поездом в Нью-Йорк, глядя, как за окном проносятся поля. Не успев и глазом моргнуть, вознесся на лифте на тридцать седьмой этаж небоскреба неподалеку от Центрального парка. Я еще никогда не видел Центрального парка. Выйдя из такси, я пятнадцать минут бродил под деревьями, чувствуя себя в зачарованном лесу: густая зелень крон, мосты, сложенные из замшелых камней, тонкий ручеек, медленно струившийся по галечному ложу. Я даже столкнулся лицом к лицу с бронзовой статуей лесного духа. Не хватало только братьев Гримм, сидящих высоко на дереве и посматривающих на меня, свесив длинные носы.
Я снова увидел этот лес сверху, поднявшись на лифте.
Брат в безукоризненном шелковом костюме с запонками с инициалами стоял у окна в своем огромном кабинете.
— Гляньте на него, — сказал он с широкой улыбкой. Брат подал мне руку, и когда я пожал ее, притянул к себе и обнял. — Гляньте на него, — повторил он. — Взрослый совсем. Престижный вуз, перспективный будущий юрист.
— Это на тебя гляньте. — Я осмотрел комнату: настоящий угловой офис — две стены представляли собой окна от пола до потолка. — Потрясающе! Майк, о таком я и не думал.
— Ты еще и половины не видел, — усмехнулся он. — Позже я проведу тебя в бар, где встречал Боно, Аль Пачино, Уоррена Баффета — в общем, кто там только не бывает.
— Ты видел Боно?
— Видел? Я говорил с ним. Подошел к нему и спросил: «Вы Боно?» А он отвечает: «Да. А вы кто?» Я говорю: «Я Майк».
— А дальше?
— А дальше все. Между прочим, очень приятный человек.
Он с размаху уселся в пухлое кожаное кресло и положил ноги на стол. Его речь звучала несколько странно. У брата еще остался легкий техасский акцент, но появились и бруклинские интонации.
— Уже устроился? Как тебе там? — спросил он меня.
— Ничего. Красивые места. Живу в общежитии.
— При юридическом есть общежитие?
Я кивнул:
— И очень хорошее, вроде шикарного пансиона. Солидная мебель. Дубовый шкаф, дубовый стол. Вид на кампус. Даже неловко.
— Неплохо.
Я не подозревал, что до сих пор злюсь на Майка, но при виде брата в его дорогом кабинете во мне из ниоткуда поднялась неприязнь.
— Ты обязан был приехать домой, когда у отца случился инфаркт.
— Что?
— Ты слышал.
Папин внутренний надлом через несколько лет завершился обширным инфарктом. Результат постоянного стресса. Оказалось, рядом ходят еще худшие ничтожества, чем думал о себе папа, надрывая струны и жилы своего сердца.
— Джет, это было четыре года назад!
Словно смахнув рукой мое замечание, Майк рассмеялся. Но я никак не мог успокоиться.
— Ты был нужен отцу.
Он вздохнул и покачал головой:
— Джереми, я ежедневно прихожу сюда к пяти утра. Мне не светил супердиплом, как тебе. Никто мне ничего не давал. Я каждый день конкурирую с умнейшими людьми мира. Я должен быть впереди рынка. Я могу сделать шестьдесят миллионов за день и вдруг — пуф! — скатиться до сотни тысяч. Дело не ждет — ни меня, ни отца, никого.
Говоря все это, он смотрел в окно, что позволило мне разглядеть его. Мой брат всегда был красив. Раньше он был тощий и поджарый, а сейчас его лицо округлилось, щеки порозовели. Волосы, приглаженные гелем, он расчесал на идеально ровный пробор. На двери кабинета висело длинное, до щиколоток, кашемировое пальто.
— Джереми, я люблю отца. Он это знает. Мы с тобой выбрали разные дороги, но это же просто работа. Я по-прежнему твой брат. Помнишь, когда ты сломал ногу?
— Да.
— Кто нес тебя до самого дома? Десять кварталов грузчиком работал?
— Ты нес. И прыгать тоже меня подначил ты.
Я едва удержался от смеха, хотя старательно разжигал в себе гнев. Когда я сломал ногу, мне было четыре, а Майку десять. Мы играли в «Лигу справедливости», и Майк заявил, что если я хоть мало-мальски приличный Супермен, то прыгнуть с моста через ручей для меня не проблема. Моя мрачность смягчилась, и атмосфера стала более дружеской. Брат с облегчением вздохнул, и улыбка вновь расцвела у него на губах.
— Брось, — сказал он. — Давай выпьем за встречу.
И мы пошли в бар Боно. Там был швейцар и бархатный барьер, но мы, разумеется, прошли в обход длинной очереди. Брат что-то шепнул швейцару, тот хлопнул его по плечу и засмеялся. Майк всегда умел рассмешить, и его заразительная улыбка располагала к нему. Самой большой знаменитостью в этом модном баре был сегодня бармен Стив. Мы сели за столик на двоих. Майк