Когда Тонино наконец спрыгнул с подножки – прямо на пятки сильно нервничавшему Доменико, – он для сравнения бросил взгляд на их собственного кучера. Тот выглядел умелым и бойким. Сидел на козлах, приложив негнущуюся руку к шляпе и уставившись прямо перед собой. Нет, кучер у Петрокки действительно настоящий, с завистью подумал Тонино.
Но тут они с Паоло последовали за остальными во дворец, и ему стало не до кучеров. Дворец был фантастически великолепен и огромен. Их вели через необъятные залы с натертыми до зеркального блеска полами и золочеными потолками, и залам этим, казалось, не будет конца. По обе стороны нескончаемых стен, добавляя им величия, рядами стояли статуи, или лакеи, или солдаты. На фоне этого великолепия они с Паоло чувствовали себя чуть ли не оборванцами и с облегчением вздохнули, когда их ввели в комнату размером не больше двора Казы Монтана. Правда, пол в ней сиял и потолок был расписан под небо, на котором сражались сонмы ангелов, зато стены были обиты очень уютным красным сукном, а по обеим сторонам стояли в ряд почти простые золоченые стулья.
Одновременно с ними в эту комнату ввели другую группу людей. Доменико только раз взглянул на них и тут же перевел глаза на ангелов, изображенных на потолке. Старый Никколо и дядя Умберто повели себя так, словно этих людей тут и вовсе не было. Паоло с Тонино попытались вести себя так же, но у них это не получалось.
Значит, вот они – Петрокки, думали мальчики, украдкой на них поглядывая. Тех было всего четверо против них пятерых. У Монтана на одного больше. И двое из этих Петрокки – дети. Совершенно ясно, что этим Петрокки было не менее трудно, чем Монтана, предстать перед герцогом в солидном составе, и они, по мнению Паоло и Тонино, сделали грубую ошибку, оставив одного из членов своей семьи в карете.
Они не производили внушительного впечатления. Их универсант, хрупкий старичок, много старше дяди Умберто, казалось, совсем потерялся в своей красной с золотом мантии. Самое внушительное впечатление производил человек, возглавлявший группу, – сам Старый Гвидо, надо полагать. Он был не таким старым, как Старый Никколо, и хотя одет в точно такой же черный сюртук и в такой же глянцевитой шляпе на голове, но на Старом Гвидо при его ярко-рыжей бороде все это выглядело как-то несуразно. Волосы у него были весьма длинные, волнистые и черные. И хотя смотрел он прямо перед собой, холодно и важно, кто же мог забыть, что по милости собственной дочери как-то ходил зеленым.
Двое младших Петрокки были девочки. Обе рыжеватые. Обе с надменными, вытянутыми лицами. Обе в иссиня-белых чулках и строгих черных платьях, и обе, ясное дело, препротивные. Разница между ними состояла в том, что младшую – видимо, ровесницу Тонино, – отличал большой выпуклый лоб, который делал ее лицо даже надменнее, чем у сестры. Возможно, одна из них и была пресловутой Анджеликой, превратившей родного отца в зеленое пугало.
Мальчики в упор их разглядывали, пытаясь решить, которая из двух Анджелика, пока не встретились с надменным, насмешливым взглядом старшей девочки. Она, ясное дело, считала, что это они выглядят шутами гороховыми. Только Паоло и Тонино твердо знали, что они, напротив, выглядят щеголями – недаром им в их одежде было так неудобно! – а поэтому и не подумали обращать внимание. Подождав немного, обе группы принялись беседовать между собой, словно другой тут не было.
– Которая Анджелика? – шепотом спросил Тонино у Паоло.
– Не знаю, – буркнул Паоло.
– Разве ты не видел их на мосту?
– Никого из них я там не видел. Они все в другой…
Тут часть красной портьеры отлетела в сторону, и в зал стремительно вошла статная дама.
– Не взыщите, – сказала она. – Герцог немного задерживается.
Все, кто был в зале, склонили головы и залепетали: «Ваша Светлость», потому что это была герцогиня. Но Паоло и Тонино, хотя тоже наклонили головы, смотрели на нее во все глаза: им очень хотелось знать, какая она из себя. На ней было жесткое сероватое платье, наводившее на мысль о статуе святой, и лицо вполне могло быть лицом такой статуи. Это было белое с восковым оттенком, как у всех статуй, лицо, как если бы герцогиню изваяли из мрамора. Впрочем, Тонино не был уверен, что она так уж похожа на святую. Изогнутые брови саркастически подымались стрельчатой аркой, а крепко сжатый рот выражал нетерпение. На мгновение Тонино далее показалось, что он чувствует, как это нетерпение – и другие далекие от святости чувства – изливается из-под восковой маски в комнату, словно сильный тяжелый запах.
– Синьор Никколо Монтана? – улыбнулась герцогиня Старому Никколо.
В голосе ее не было и намека на нетерпение, звучало одно величие. «Нет, – подумал про себя Тонино, – просто я начитался всякой всячины». Пристыженный, он наблюдал, как Старый Никколо поклонился герцогине и стал их всех представлять. Герцогиня милостиво кивала. Затем повернулась к Петрокки:
– Синьор Гвидо Петрокки?
Рыжебородый поклонился в грубой, резкой манере. Ничего похожего на светскость Старого Никколо.
– Точно так, Ваша Светлость. Со мной мой двоюродный брат, доктор Луиджи Петрокки, моя старшая дочь Рената и младшая, Анджелика.
Паоло и Тонино уставились на младшую, разглядывая ее от выпуклого лба до тонких белых ног. Значит, вот она – Анджелика. Она вовсе не выглядела способной учинить какую-то пакость или что-то интересное.
– Полагаю, вам понятно, почему…
Красная портьера опять полетела в сторону. Тучный мужчина, очень возбужденный на вид, наклонив голову, шагнул к герцогине и схватил ее за рукав.
– Вы непременно должны это видеть, Лукреция! Декорации – сплошной восторг!
Герцогиня повернулась – как, возможно, повернулась бы статуя – всем корпусом. Брови ее поднялись выше некуда, губы сжались еще крепче.
– Милорд герцог! [1] – воскликнула она леденящим тоном.
Тонино уставился на толстяка. Сейчас на нем был несколько потертый зеленый бархатный кафтан с большими медными пуговицами. Все остальное в нем полностью совпадало с огромным Мистером-Блистером, который тогда на Корсо мешал представлению «Панч и Джуди». Значит, это был-таки герцог Капронский. И сейчас ледяной тон герцогини нисколько его не окоротил.
– Вы должны на это посмотреть! – заявил он в состоянии крайнего возбуждения, таща ее за рукав. Он повернулся к Монтана и Петрокки, словно ожидая, что они помогут ему с герцогиней… но тут, видимо, до него дошло, что это вовсе не придворные. – Вы кто?
– Это, – сказала герцогиня – брови ее были все еще высоко подняты, голос выражал терпение, – это Петрокки и Монтана. Они ждут ваших приказаний, милорд.
Герцог