Поймите, она вовсе не была извращенной натурой – просто не холодная от природы, умная женщина, решительно разрубившая Гордиев узел. Отважная женщина. Погибшая несколько месяцев спустя в Южной Франции...
Я возвел взор и увидал выжидательно застывшую рядом официантку. Издал извиняющийся звук, спрятал письмо, изучил меню, свел брови у переносицы, изобразил полнейшее непонимание.
Покачал головой.
– Простите, – сказал я, – не понимаю Norska. По-английски найдется?.. Engelska? Нет? Ну, принесите что-нибудь мясное... Мясо! Boeufi Camel. О, дьявольщина, и этого не понимает...
– Дозвольте, я решу затруднение, сударь?
Вмешалась мужская половина сидевшей по соседству парочки. Плотный, обветренный субъект, перешагнувший за шестьдесят, седовласый, коротко стриженный, облаченный в твидовый костюм и обладающий британским выговором.
Я приметил, как они вошли – старик и женщина, – через три минуты после меня самого. Узнал седовласого и крепко удивился. Уж мальчиком на посылках ему работать не годилось!
После чего, конечно же, и глазом не повел в их сторону.
– Да, будьте любезны... Я хотел бы заказать бифштекс... Или что-нибудь похожее. Питаюсь одной лишь рыбой! Как по-норвежски "говядина"?
– Oxkott. "Бычья плоть". Бифштексов тут не дождетесь, но первое блюдо в меню восхитительно, верьте слову. Берете?
– Еще бы! О, Господи! Бычья плоть... Фу ты, ну ты! Огромное спасибо.
– Не за что, милостивый государь. Весьма рад услужить.
Он переигрывал, изображая британскую учтивость, но и я, в свой черед, зарывался, подделываясь под техасскую неотесанность. Собеседник обратился к официантке на приемлемо беглом норвежском. Удостоился повторной моей благодарности. Отвернулся к женщине, которая наградила меня быстрым, внимательным взглядом и блеклой улыбкой. Они возобновили разговор, столь нежданно прерванный гастрономическими и языковыми затруднениями незнакомца...
Спустя час, по горло сытый (мясом) и наполовину пьяный (пивом), я объявился на улице и двинулся в сторону туманной гавани. За углом ресторана, в тени, караулил некто, однако же ни выстрела, ни удара ножом не воспоследовало, и я преспокойно двинулся по темным ганзейским улочкам. Лучшего места для засады и желать не стоило. Но по-прежнему – тишина и спокойствие.
Огорчительно. Я-то рассчитывал на приключение, способное, хотя бы косвенно, слегка прояснить обстановку. С надеждой следовало проститься. И, в конце концов, я ведь разгуливал, можно сказать, в голом виде уже битый день. Меры, принимаемые против угона самолетов, чертовски мешают честному агенту заработать честный доллар или просто уцелеть... А сейчас и револьвер, и нож вернулись к законному владельцу, переданные под столешницей обладателем твидового костюма и псевдобританского акцента. И ствол, и клинок пересекли океан другим путем, под присмотром бывшего конгрессмена, гражданина Соединенных Штатов, Хэнка Приста – капитана первого ранга в отставке. И старик, видимо, наслаждался новой ролью от всей души.
Его присутствие в корне переменило картину. Я гадал на кофейной гуще, пытаясь расчислить порядок действий; но Прист был настоящим другом Артура Бордена, Мака. И на совесть послужил нашей организации – не столь давно, когда помощь и впрямь требовалась позарез. Если, проиграв на очередных выборах и потеряв жену во время лодочной прогулки (так писали газеты), капитан Прист обрел утешение в делах секретных и небезопасных, коль скоро связался с нами – вольному воля. Мак не взялся бы содействовать противозаконной просьбе – разве что немного заставил бы законы посторониться... Но почему, черт побери, не сообщил сразу: будешь снова работать вместе с Хэнком? Нет же... "Вам этого знать незачем".
Согласен: Мак любит загадочность – сплошь и рядом безо всякой видимой нужды. Только в нашем деле это небезопасно.
Я вернулся в отель, уплатил по счету, забрал оставленный саквояж. Слоняться по диким пустошам Бергена, волоча на себе сорок фунтов обременяющей поклажи и ни одного огнестрельного приспособления, было вредно для здоровья. Прямо из комнаты позвонил по некоему номеру в Осло – за двести миль к востоку, за внушительной горной грядой. Прозвучало полдюжины гудков. Отозвался мужской голос.
– Прист в порядке, – уведомил я.
– В порядке, – донеслось издалека.
Положив трубку, я показал телефону язык. Да, касаемо благонадежности и просто надежности, Хэнк Прист мог обретаться вне подозрений. При последней встрече, во Флориде, я и сам не желал бы лучшей поддержки. Прист мог считаться отличным конгрессменом – покуда не обозлил избирателей. Мог даже стяжать известность, как сообразительный и толковый капитан боевого корабля. Полагать иначе было несправедливо. Но какого черта позабыл старый морской волк в Бергене? Твидовый костюм, английское произношение, бледноликая томная брюнетка напротив...
Ладно, ладно. Что бы ни позабыл в Бергене капитан Прист, я избегаю играть в паре с любителем. Только нынче, кажется, никто никого не спросил: карты сданы, свечи горят – играй, голубчик...
Я подхватил саквояж, сбежал по лестнице, рассчитался и вызвал такси до Festnungskaien, что в приблизительном переводе может значить Крепостная Бухта. Наверное, благодаря старинному каменному бастиону, высящемуся на близлежащем холме.
Глава 2
Корабль, покоившийся у пристани, казался во мраке черным и громадным. По ближайшем рассмотрении выяснилось: далеко не новое, судно было чистым и свежевыкрашенным. Не роскошный лайнер, конечно; рассчитывать на соответствующее обслуживание и мечтать не следовало. Одинокий субъект, который обретался на палубе возле трапа, лишь проверил мой билет, сообщил, что каюта расположена палубой ниже, по правому борту, и предоставил мне добираться туда собственным попечением – высматривая путь и волоча саквояж безо всякой посторонней помощи.
Норвежцы зовут океан "магистральным шоссе номер один". Соленые хляби также известны в качестве Hurtigrutten – "быстрого пути". Разумеется, плыть на корабле куда быстрее, несли топать на своих двоих – да и чем катить на своих (или нанятых) четырех, ибо дороги, ведущие вдоль холмистого, скалистого, донельзя искромсанного фьордами побережья, выписывают зигзаги неимоверные. Там, где вообще существуют.
Если у вас живое воображение, главную часть Скандинавского полуострова можно уподобить большой собаке, вставшей на передние лапы у пожарной колонки – Дании. Брюхо и опорные конечности пса, омываемые Балтикой и Ботническим заливом – это Швеция. Спину, именующуюся Норвегией, почесывает атлантический прибой. Город Осло пристроился под собачьей мордой, а Берген – прямо на ней, где-то меж носом и ушами.
Корабельные пути ведут вдоль спины к очень короткому хвостику – мысу Нордкап, который лежит далеко за чертой Полярного Круга, и спускаются к расположенному подле самой русской границы городу Киркенес – анальному отверстию, коль желаете полностью завершить начатое уподобление. Там – собачья задница: и в прямом, и в переносном смысле.
Плавание вдоль всего побережья отнимает примерно одиннадцать дней и в разгаре лета пользуется великим успехом у солнцепоклонников, прыгающих от восторга почти на макушке земного шара и созерцающих дневное светило двадцать четыре часа кряду. Глухой зимой пассажиров становится гораздо меньше. Говорят, никому не по душе круглые сутки пялиться в темноту.
По счастью, с моим билетом столь далеко не заберешься. Мне