На ближайшем перекрестке он свернул налево и начал свой долгий кружной путь к ломбарду. Через двадцать четыре минуты Фицджеральд припарковался в переулке позади ломбарда. Выходя, он не стал запирать машину, поскольку рассчитывал снова оказаться в ней менее чем через две минуты.
Как и в первый раз, сработала сигнализация. Но сейчас на нее можно было не обращать внимания. Полицейским не до этого: они либо находятся на стадионе, где через полчаса начнется футбольный матч, либо задерживают всех, кто не успел покинуть окрестности Плаза де Боливар.
Фицджеральд закрыл за собой дверь. Во второй раз за день он быстро пересек помещение ломбарда и вернул потрепанный кожаный кейс на его законное место в витрине. Сколько времени пройдет, прежде чем Эскобар обнаружит, что одним из шести патронов кто-то воспользовался и в чемоданчике лежит лишь стреляная гильза? А обнаружив, даст ли он знать об этом полиции?
Не прошло и полутора минут, как Фицджеральд снова сидел за рулем «фольксвагена». Он двинулся в сторону аэропорта, вслед ему несся звон сигнализации.
На скоростной магистрали Фицджеральд перестроился в средний ряд и поехал с положенной здесь скоростью. Он свернул к аэропорту, но потом, метров через четыреста, съехал с трассы на стоянку отеля «Сан-Себастьян». Открыв бардачок, он извлек оттуда южноафриканский паспорт со множеством виз и, чиркнув спичкой – фирменный коробок Фицджеральд прихватил в «Эль Бельведере», – поджег Дирка ван Ренсберга. Когда огонь подобрался к пальцам, он открыл дверцу автомобиля, бросил остатки паспорта на землю и затоптал пламя, предварительно удостоверившись, что южноафриканский герб все еще узнаваем. Положив спички на пассажирское сиденье, он достал с заднего сиденья чемодан и захлопнул дверцу. У парадного входа гостиницы он выбросил останки Дирка ван Ренсберга в урну.
Фицджеральд протиснулся сквозь вращающиеся двери вслед за группой японских бизнесменов и под их прикрытием добрался до лифта. Он оказался единственным пассажиром, вышедшим на третьем этаже, и быстрым шагом направился к 347-му номеру. Положив чемодан на кровать, он посмотрел на часы: час семнадцать до вылета.
Прежде чем скрыться за дверью ванной, где он собирался избавиться от недельной щетины, Фицджеральд снял пиджак и бросил его на единственный в комнате стул. Двадцать минут ушло на то, чтобы горячий душ вернул его волосам их естественную волнистость и рыжеватость.
Вернувшись в спальню, Фицджеральд надел чистое белье, выдвинул ящик комода и, пошарив рукой, нащупал пакет, приклеенный скотчем к дну верхнего ящика. Он не появлялся здесь уже несколько дней, но у него не было опасений по поводу того, что кто-то обнаружит его тайник.
Фицджеральд разорвал коричневый конверт и быстро проверил, все ли на месте: еще один паспорт, уже на третье имя, пятьсот долларов старыми купюрами и билет первого класса до Кейптауна.
Пять минут спустя Фицджеральд шагал по гостиничному вестибюлю. Он был уверен, что никто ни в чем не заподозрит мужчину в синей джинсовой рубашке, спортивной куртке и серых фланелевых брюках. К стойке портье он подходить не стал – восемь дней назад он заплатил за номер вперед наличными.
Через несколько минут к подъезду подкатил автобус, совершавший челночные рейсы между гостиницей и аэропортом. Фицджеральд посмотрел на часы. Оставалось сорок три минуты до вылета.
Прибыв в аэропорт, он не удивился, что рейс 63 компании «Аэроперу» на Лиму задерживается уже больше чем на час. Несколько полицейских в переполненном зале вылетов с подозрением ощупывали глазами всех пассажиров. И хотя его несколько раз останавливали и задавали разные вопросы, в конце концов ему было позволено проследовать к стойке, где регистрировали пассажиров на Буэнос-Айрес и Кейптаун. Фицджеральд встал в очередь на паспортный контроль и повторил про себя свое новое имя.
Пограничник раскрыл новозеландский паспорт и принялся изучать вклеенную туда фотографию, которая несла на себе печать несомненного сходства со стоявшим перед ним элегантно одетым мужчиной. Он вернул паспорт Алистеру Дугласу, инженеру-строителю из Крайстчерча, и разрешил ему пройти в зал ожидания. Вскоре объявили посадку. Стюардесса провела мистера Дугласа к его месту в салоне первого класса.
– Не желаете ли бокал шампанского, сэр? Фицджеральд отрицательно покачал головой:
– Нет, спасибо. А вот стакан воды был бы в самый раз, – ответил он, осваивая новозеландское произношение.
Он пристегнул ремень, откинулся в кресле и сделал вид, будто читает иллюстрированный журнал. Самолет начал медленно разгоняться. Когда колеса «Боинга-727» наконец оторвались от земли, Фицджеральд в первый раз за этот день позволил себе расслабиться.
Самолет набирал высоту, а Фицджеральд тем временем размышлял о том, что и как ему предстоит сделать в Кейптауне.
– Говорит командир корабля, – вдруг раздался в динамиках мрачный голос. – Я должен сделать объявление, которое многих из вас очень расстроит. – Фицджеральд напрягся. Возвращение в Боготу не входило в его планы. – Друзья мои, сегодня в Колумбии день национального траура. К огромному сожалению, вынужден сообщить, что наша сборная проиграла бразильцам 1:2.
По салону пронесся стон – неминуемое столкновение с ближайшей горой было бы для большинства пассажиров более приятным известием.
Рядом с Фицджеральдом вновь возникла стюардесса:
– Могу ли я принести вам выпить теперь, когда мы легли на курс, мистер Дуглас?
– Спасибо, – сказал Фицджеральд. – Думаю, что не откажусь от предложенного вами бокала шампанского.
Когда Том Лоренс вошел в зал, журналисты встали.
– Президент Соединенных Штатов, – объявил пресс-секретарь на тот случай, если кто-то из присутствующих прибыл на встречу из другой галактики.
Лоренс поднялся к трибуне. Он положил перед собой на пюпитр голубую папку Энди Ллойда и жестом пригласил собравшихся журналистов садиться.
– Я счастлив объявить, – начал он, – о своем намерении направить в Конгресс законопроект, обещанный мною американскому народу во время предвыборной кампании.
Далее президент напомнил, что одобрение нового законопроекта позволит тратить больше денег на долгосрочные программы в области здравоохранения.
Как только Том Лоренс раскрыл голубую папку с возможными вопросами журналистов, со всех сторон раздались возгласы:
– Господин президент!
Он улыбнулся знакомому лицу в первом ряду.
– Барбара, – сказал он, указывая на ветерана журналистики из Ю-пи-ай, давно уже обладавшую неотъемлемым правом открывать президентские пресс-конференции.
Барбара Эванс поднялась со своего места:
– Господин президент, можете ли вы официально заявить, что ЦРУ не причастно к убийству кандидата на пост президента Колумбии Рикардо Гусмана?
По залу прокатился гул. Лоренс пожалел, что так необдуманно отмахнулся от предложения госсекретаря подробнее разъяснить американскую позицию в отношении Колумбии.
– Я рад, Барбара, что вы задали этот вопрос, – сказал президент, и ни один мускул не дрогнул у него на лице. – Потому что я хочу, чтобы вы знали: пока президентом являюсь я, подобное предположение не должно