Пол прищурился, глядя на стакан с виски.
– Я понял одну вещь. Меня побуждала писать моя тревога. Моя паранойя, если хочешь. А сейчас я не тревожусь уже ни о чем. – Дэвид покачал головой. – Я пытался писать. Выходит барахло. Я не смогу придумать приличную метафору, даже если мне пистолет к голове приставят. Это как… Не знаю… Как под местным наркозом. Больше нет приступов паники, нет ночных кошмаров. Но и сюжетов тоже нет. Просто не получается. Даже если бы я захотел слезть с ривертина, делать это нужно постепенно. Мой доктор предупредила – чтобы отвыкнуть от этого препарата, нужно несколько месяцев. Так что, если я говорю: «Не могу», это значит: не могу физически.
Пол опрокинул в себя виски.
– Херово, – сказал он.
– Угу!
Они помолчали. Через некоторое время послышался легкий скрип кровати под маленьким тельцем. Таннер тихо бормотал и хлюпал носом. Просыпался.
– Слушай, – сказал наконец Пол. – Всякое бывает…
– Вот этого не надо. Лучше не продолжай.
– Всему есть причины, – продолжил тем не менее Пол. – Точно говорю. Не знаю, что за история с тобой приключилась, из-за которой ты вынужден сидеть на таблетках. Но причина в ней. Скорее всего.
– Ты говоришь это человеку, жена которого врезалась на машине в стену магазина «Доллар дженерал» на скорости семьдесят миль в час?
– А почему тебя не было с ней? Потому, что ты уже тогда сидел на таблетках. Я прав?
Дэвид его не слушал.
– Вселенная абсурдна, Пол. Мы пытаемся ее осмыслить, потому что наш мозг запрограммирован повсюду искать закономерности. Мы отыскиваем порядок в хаосе и тайные знаки в обыкновенных совпадениях. Мы решаем, что россыпи звезд на небе похожи на животных, и объявляем их созвездиями. Мы вечно хотим найти смысл в том, что не имеет смысла. Если зациклиться на числе восемьдесят восемь, то начнешь видеть его повсюду. Столько клавиш у рояля, столько округов в штате Огайо… Но это ровным счетом ничего не значит.
Пол смахнул слезу, выступившую то ли от смеха, то ли от обиды за Дэвида, который больше ни во что не верил и ничего не писал.
– Кстати, о созвездиях, – сказал Пол. – Я всегда думал, что Бог специально расположил нашу планету именно так, чтобы мы могли любоваться чудесами, которыми Он наполнил вселенную.
Дэвид хотел что-то на это ответить, но его прервал заглянувший в кабинет сын.
– Пап, я пить хочу. Можно мне «Фреску»?
Мальчик едва доставал головой до дверной ручки, темные волосы во сне спутались, большие карие глаза прятались за неровной челкой. Худенький, с тонкими руками и длинными, как у пианиста, пальцами, четырехлетний Таннер с каждым днем все больше становился похож на свою покойную мать.
– Ты подумай, – сказал Пол. – Время у нас есть.
Глава 2
Тайна Спарко
Когда Дэвид познакомился с будущей женой – то есть познакомился по-настоящему, потому что за предыдущие пять недель, сидя в одной аудитории, они не сказали друг другу ни слова, и она на него ни разу даже не взглянула, – он ей совершенно не понравился.
Это произошло в Кентском университете, в подвальном помещении музыкального факультета, в классе, где пахло мелом и мокрыми тряпками. Курс назывался то ли «Музыковедение», то ли «Музыка в мировой художественной культуре», то ли еще както – они оба уже забыли. Зато хорошо помнили, что Элизабет тогда его прямо-таки возненавидела. Со страшной силой.
– Ну? – спросил профессор.
Они слушали диск с записью «Гимна простому человеку» Копленда, дребезжащей из динамиков учебного проигрывателя. Все сосредоточенно молчали, стараясь не встретиться с профессором взглядом – а то еще заставит отвечать.
– Ваши ощущения? – спросил профессор. – Какие чувства пробуждает в вас эта музыка?
На последнем ряду поднял руку загорелый юноша в футболке без рукавов. Профессор кивнул.
– Мне говядины захотелось.
Дружный одобрительный смех.
– Все верно, эта музыка звучала в рекламе говядины, – сказал профессор. – Кто еще хочет высказаться?
Оттуда, где сидел Дэвид (а сидел он у самой двери), ему было видно, как нахмурилась Элизабет, по-детски и вместе с тем женственно выпятив нижнюю губу. Ждет, чтобы ее вызвали. С первого дня занятий Дэвид наблюдал за ней из своего безопасного угла, надеясь поймать ее взгляд – и улыбнуться ей. Но она никогда не поворачивалась в его сторону. Дэвид до мельчайших подробностей изучил ее профиль – чуть вздернутый нос, круглые уши с маленькими мочками и водопад ярко-рыжих, как тлеющие угольки, волос. Она была, как пели когда-то Eagles, «смертельно прелестна». Со временем он изучил очаровательные странности ее характера. Элизабет жаждала – неосознанно, как он предполагал, – всеобщего восхищения и одобрения. Она сдавала контрольные на десять минут раньше остальных. Когда подошла ее очередь делать доклад об одном из великих композиторов, она выбрала Джона Кейджа. На презентации буквально набросилась на какого-то болвана за то, что он клевал носом во время ее выступления, и даже щелкнула его по уху, причем сильно. Однако удивительным образом ей все сходило с рук. Однажды Дэвид, прикинувшись, что роется в рюкзаке, задержался в коридоре, чтобы якобы случайно встретиться с ней. Она появилась не одна – парень, которому она съездила по уху, приглашал ее в кино. «Забудь!» – бросила она в ответ. Дэвид не мог сдержать глупой улыбки до ушей, когда она просвистела по коридору, даже не оглянувшись на несчастного придурка, который стоял как пыльным мешком ударенный. Ночами Дэвид, не в силах заснуть, часто раздумывал: что в ней такого, что его так тянет к ней? Кроме Элизабет он знал лишь одну женщину, которая могла быть такой жестокой и милой одновременно, – свою мать. Почему же Элизабет никого к себе не подпускает? Эта загадка не давала ему покоя. В глубине души он подозревал, что поиски ответа увлекают его сильнее, чем сама Элизабет, – и ему хватало ума понять, что есть в этом что-то не совсем здоровое.
– Мисс О’Доннелл?
– Это ложь, – сказала она.
– Не понял, – опешил профессор.
Элизабет махнула рукой в сторону проигрывателя с таким видом, словно там кошка нагадила.
– Это пропаганда, – заявила она. – Как религия. Предполагается, что эта вещь должна вызывать в простом рабочем человеке страстное желание служить своей стране, например, пойти во флот или в морскую пехоту, или просто вкалывать сверхурочно в «Тако Белл». Это музыка об иллюзорной американской мечте.
Дэвид смотрел, как гневно вздымается ее грудь, как пылает лицо… и внезапно сделал