Чем лучше я узнавала Вольфрама, тем сильнее убеждалась: он не причинит мне боли, не станет мучить моё несчастное сердце, разве что согреет его, озябшее и одинокое. После наших встреч я становилась рассеянной, великодушной и постоянно улыбалась.
* * *– Лиз, распечатай Остоженку.
– Да, конечно!
– По дверям звонила? Они образец покрасили?
– Да, и клиенту отправили.
– А клиент что?
– Орал.
– А ты?
– Успокоила.
– Молодец. И в Гидромонтажсервис позвони.
– Ага.
– А с Петровым договорилась?
– Ой, забыла!
– Троицкая, чего это ты такая покладистая сегодня? И забывчивая…
– Да она влюбилась! Не видно, что ли?
Я не соглашалась и не спорила.
* * *Однажды Вольфрам спросил, видела ли я когда-нибудь море.
– Да. Я видела разные моря.
Он уже был в курсе наших перемещений на большие расстояния без магии, и это приводило его в восторг.
– Не откажетесь ли, сударыня, взглянуть ещё на одно?
Волк превратился в двуногое чудовище, оно протянуло мне когтистую ладонь, и мы из моей спальни перенеслись на пустынный берег. Московское лето было на удивление тёплым в этот раз, однако с теплом прибрежного юга оно, конечно, не могло сравниться. Его ни с чем не спутаешь! Ведь к нему прилагается шёлковый ветер, ласкающий плечи, а волны, подсвеченные лунной дорожкой, тихо шумят, набегая на песок.
– Не желаете искупаться, Симона?
– О! Я с удовольствием. Мой костюм сойдёт за купальный?
Ложась спать, я надела пижаму из футболки и свободных брюк, а сверху – короткое кимоно. В последнее время покупки ночного белья стали для меня постоянной статьёй расходов.
– Да, вполне. Он очень вам к лицу. – Вольфрам был галантен, как всегда.
– Спасибо.
Я скинула кимоно, и мы вошли в воду теплее парного молока. В прошлом году все деньги слопал ремонт доставшейся от бабушки квартиры, а в позапрошлом я их на него копила. То есть два года мой отпуск ограничивался дачей подруги: редиска с грядки и послеобеденный сон в тени яблонь – это чудесно, но перед отдыхом на морском курорте несколько проигрывает.
Мы долго плавали. Волк не сводил с меня золотых глаз – они горели на фоне ночного неба и чёрной воды как звёзды.
– Вы не устали, Симона?
– Нет, я могу плыть бесконечно!
– Вы родились у моря?
– Я родилась и всю жизнь прожила в городе, в котором встретила вас.
– Откуда же такая любовь к морю? Я вижу, как вы наслаждаетесь каждой минутой, проведённой в воде.
– Не знаю. Возможно, всё дело в дате моего рождения: я появилась на свет под знаком Рака, он считается водным. В вашем мире есть понятие гороскопа?
– Расскажите поподробнее…
Я проснулась с ощущением, будто действительно купалась.
Показалось или от кожи пахнет морем?..
* * *Мечтательное настроение – за завтраком я вспоминала ночное приключение – стоило мне опоздания на работу и строго поджатых губ Аполинэр.
– Отчего у людей по утрам глаза в разные стороны? – спросила Света, ни к кому не обращаясь. – И глупая улыбка.
– Набираешь в поисковой строке: «Глаза в разные стороны», – отозвался из своего угла Саша Тихонов. – «По утрам». И всех дел. Но ты, Светик, лучше бы записалась к врачу. Пока симптомы неопасные.
– Я не о себе, – вспыхнула она.
– Не стесняйся. Это вряд ли заразно.
– До чего ты противный бываешь, Тихонов!
Саша промолчал.
– Светуня, не связывайся с Принцем, его ехидное высочество тебе не по зубам, – с отеческой заботой прохрипел застуженный Феня.
Было приятно, что Тихонов меня защитил. Не то чтобы я сама не могла противостоять Свете, но человеку, не чувствующему границ, иногда полезно эти границы показать. И лучше, если их покажет кто-нибудь авторитетный. А немногословный, с едким юмором и аристократическими замашками инженер-конструктор по прозвищу Принц всегда вызывал уважение.
Это правило распространялось не только на коллег. Самые высокомерные заказчики рядом с ним… спускались со своих пьедесталов. Он был неизменно спокоен, профессионален и, по выражению Фени и Владимира Семёновича Высоцкого, «надёжен, как весь гражданский флот». Если Саша обещал – считай, уже сделал.
Однажды в ожидании клиента мы сидели в студии до девяти вечера. Пятница, лето. Сил работать не было. Валера, наш художник по мебели, начал разгадывать кроссворд. Не из проходных, которые пенсионеры щёлкают как семечки в рекламные паузы сериалов, а настоящий, серьёзный. Тихонов отгадал весь, даже интеллектуал Феня за ним не успевал.
Саша не стремился к общению, не откровенничал, мы почти ничего о нём не знали. Помню, он удивил всех, когда к нам обратилась барышня с мужем-англичанином. Не страдавший щедростью иностранец рвался обсуждать каждую строчку в нашем предложении, но на таком английском, который никто не понимал. В Англии, кроме Лондона, есть и другие города.
И с ним заговорил Тихонов. Сашин английский был беглым, будто он родился где-нибудь в Ковентри, внятным – каждое слово падало блестящей монеткой. Безупречным. Но мужа барышни он понял превосходно.
– Мы же понимаем туляков и костромичей. И даже таксистов, – пожал он плечами на наши восторги.
Больше тему моей утренней неадекватности Света не поднимала.
* * *– Я не утомил вас, сударыня? – спросил волк при следующей встрече.
– О чём вы, Вольфрам!
– Вдруг я вам наскучил… – он опустил золотые глаза.
– Нисколько! Я всегда рада вам.
– Спасибо. Симона, вы ведь любите музыку?
– Но как вы узнали?
– Она живёт в ваших снах. В моём мире есть возможность насладиться самой удивительной музыкой и самым изысканным пением. И сегодня – именно та ночь. Вы не против?
– Нет, конечно!
– Тогда поспешим!
Мы очутились возле озера и спрятались в ивняке. Вокруг на богатых покрывалах сидели многочисленные дамы и кавалеры, разодетые по моде земного восемнадцатого века. Они оживлённо беседовали, пили вино, угощались фруктами и печеньем, очевидно, в ожидании представления.
– К сожалению, ближе подойти нельзя. Люди не хотят видеть рядом с собой прóклятых, а здесь и нас не заметят, и мы всё услышим.
Я наблюдала сквозь ветки, как на прибрежных камнях появились молодые девушки с длинными распущенными волосами. Они были очень красивы, печальны и бледны. Некоторые держали флейты, лютни и инструменты, похожие на миниатюрные арфы.
– А вот и артистки, – сказал волк.
– Кто они? И почему так грустны?
– Утопленницы, сударыня. Они безрассудно распорядились своими молодыми жизнями из-за трагичной любви и теперь вынуждены пением предостерегать особ, слоняющихся по берегам водоёмов, от легкомысленных поступков. И будить поздних конников, чтобы те не свалились в воду. Но иногда им позволено давать концерты.
Он умолк. Настала тишина, которую не нарушали ни шум листьев, ни пение птиц, ни шорохи ночных животных. И запела одна из девушек. Мои глаза закрылись сами. Никогда я не слышала более прекрасного голоса! Он очаровывал с первой ноты. К певице присоединились её подруги по несчастью, они заиграли на арфах и лютнях. На плачущих, будто живых, флейтах. Это было