Поддал пятками в бока своего коня кметь Стрижко, вмиг нагнал Грозу и, легонько дёрнув, попытался забрать платок с плеч. Та ухватилась за самый край, потащила на себя, прямо глядя в задиристо сверкающие голубые глаза гридя.
– Ты посмотри, ещё огреет тебя, – похохатывая, бросил ему в спину соратник.
– Не огреет, – хмыкнул тот и дёрнул сильнее. – А, Гроза? Скажи ещё, что не из-за меня в путь с княжной отправилась.
Натянулась плотная ткань платка, почти соприкоснулись бока лошадей, притянутых друг к другу волей всадников – один упрямее другого. Гроза прищурилась, растягивая губы в улыбке, а Стрижко и вовсе на сытого снегиря стал похож, аж покраснел слегка от шеи и до щёк.
– Конечно, из-за тебя, – Гроза потянула платок ещё немного, чувствуя, как нарастает напряжение.
И отпустила. Стрижко качнулся назад, и свалился бы из седла, если бы не успел колени сжать сильнее. Отпрянул его конь в сторону, недовольно зыркая круглым глазом. А парни так и зашлись от хохота: едва сами на землю не посыпались, как спелые орехи.
– Прекратили веселье! – гаркнул Твердята. – Нашли время.
А сам всё ж улыбнулся. Гроза платок на ладонь намотала, набирая другой конец, а после расправила и снова накинула на плечи.
– Ты бы прикрылась, – недовольно буркнула с повозки наставница княженки. – Застудишься ещё.
– Где ж застужусь? – та усмехнулась только, едва повернув к ней голову. – Уж сколько можно прятаться от Ока. Сил нет за всю зиму-то.
– Да не трогай ты её, Драгица, – бросила Беляна со вздохом. – И впрямь ведь жарко.
Княжна потрепала край платка, пуская под него воздух. Зазвенели её нарядные колты на широком тканом очелье. Но всё ж платка узорного она снимать не стала. А Гроза подмигнула ей, благодаря за поддержку. Против ворчливой Драгицы не всяк выстоит: устанешь словом отбиваться так, словно мечом махала весь день.
Гриди наконец смолкли, отсмеявшись, закончив осыпать Стрижко насмешками. Снова заняли свои смешавшиеся было места впереди и позади повозки княжны. Сколько – неведомо – проехали вёрст, а подступающий вечер осел на плечах едва ощутимой влагой, что ещё висела в воздухе, поднимаясь от впитавшей снег земли. Первая ласка Отца-Небо своей жене после лютой зимы.
Драгица побубнила ещё что-то тихо и ворчливо – да и замолчала, угомонившись. Только взгляды её неодобрительные всё ж так и сыпались в спину, как снежные комья. Как будто Гроза мужняя уже, что и платка снять нельзя. Да разве наставнице это втолкуешь? За подругу княженки та переживала не меньше подопечной: всё ж под её началом та какой год воспитывалась. С тех самых пор, как забрал её отец – воевода Ратша – из дома почившей своей сестры, которая много лет была для Грозы вместо матери, что покинула её и мужа своего, не оставив объяснений, не попрощавшись даже.
Чудилось постоянно в словах и взгляде Драгицы осуждение. Не нравилось той, что Гроза и ратному делу малость обучена – отцовский недогляд: негоже мужицким делом девице на выданье маяться. Да и что кмети вокруг неё уж больно вьются густо: большая опасность, что следующего Купалу дочка воеводова девицей не проводит – и замуж выйти не успеет. Или, может, даже на Ярилу Сильного сведёт кто из особо упорных кметей в лесок.
– Глазищи у тебя колдовские, – говаривала часто, как случалось в светлице за рукоделием засесть с ней и княжной. – Что топь ледяная. Вот парни и теряют покой.
И косилась в сторону окна, за которым внизу шумело ристальное поле княжеской дружины. А что Гроза могла с глазами своими поделать? Судачили, в мать пошли: она-то не помнила толком, а сны – они не в счёт. Вот и теперь Драгица посматривала на неё искоса и всё не одобряла: что едет та в седле наравне с кметями, что с косы своей платок шерстяной сбросила, дразня словно бы. И что молчала на их внимание, только пуще распаляя горячую от Ярилиного жара кровь.
– Зря она с нами поехала, – уловила Гроза краем уха слова Драгицы, что та почти шепнула Беляне.
– А чего это мне ехать с вами нельзя? – обернулась к ней.
Та, кажется, и не ожидала. Но быстро сбросила растерянность и поджала губы.
– Непутёвая ты, Гроза, – только и сказала.
Уж отчего так решила – кто разберёт. А Беляна только языком цокнула и очи горе возвела, устав от причитаний наставницы. И без того невесела была княжна в те дни, что сбиралась в дорогу до жениха своего, за которого давно князем сговорена. И даже не потому, что невесте положено грустить о покинутом отчем доме и роде своём горевать. И песни петь печальные, заунывные о нелёгкой доле, что ждёт её на жениховой стороне. Глодало Беляну изнутри что-то другое, о чём она даже Грозе, своей подруге самой близкой, мало говорила. Но та догадывалась, конечно.
Одно дело, когда к жениху Уннару, сыну ярла с острова северного Стонфанг, сердце не лежит. Другое – когда занято оно уже с прошлого лета, и тот, кто там поселился, тем больше его тревожит, чем дальше находится от своей зазнобы.
Но Беляна, кажется, смирилась с волей отца. Или просто другим хотела это показать. И вот они второй день уже ехали отрядом большим, да не слишком, к городу Росич – а оттуда по глубокой Росяне должны были отправиться на север в лодье, которую боярин местный уже для княжны приготовил. Много кметей с собой в дорогу брать не стали: потому что встретят на другой стороне хирдманны ярла и сопроводят до самого Стонфанга, как за щитом.
Гроза и могла остаться в Волоцке: и без неё невесту довезли бы и с рук на руки передали. Да только самой нужно было из города, из-под внимательного взора князя вырваться. Что бы там ни решал себе отец, а она давно уж себе другую судьбу назначила. И нужно было с этой судьбой лицом к лицу встретиться. Иначе никак родителя от сердечной тоски по утерянной жене не спасти. Терзала она его уже несколько лет, иссушивала, превращая могучего воина и воеводу, гордость княжеского войска, едва не в старца. Хоть ему ещё в полной силе хозяйство бы вести, жену себе другую искать да земли княжества стеречь подле Владивоя.
Но нет. Сдавал самый ближний его боярин – а потому услали его из Волоцка в острог подальше. И выбросить жалко, ведь просто так не погонишь взашей: всё ж друзья с владыкой – и пировали за одним столом не раз, и кровь проливали. Но и оставить в детинце нельзя, потому как рассеян стал воевода, а то и забывчив порой. Уроки тела, кои каждому воину положены, стал