И каждый раз я разворачивал свой чертов пикап.
Вот что мы делаем ради семьи. Пусть даже твоя единственная семья – сволочь пьяница, которому на тебя плевать.
– Сделай мне еще, хорошо? – сказал батя, когда я встал, чтобы убрать миску в раковину.
Я насыпал ему еще одну порцию хлопьев и пошел одеваться в школу.
В своей маленькой комнате – кровать, комод, шкаф размером с гроб – я надел лучшую пару джинсов, ботинки, фланелевую рубашку поверх майки и черную кожаную куртку. Из-под стопки сценариев я вытащил шерстяную шапку и перчатки без пальцев, которые Брэнда Форд связала для меня, и засунул пачку сигарет из секретного запаса, о котором батя не знал, иначе давно бы уже разграбил. Я засунул их во внутренний карман куртки.
Батя сонно смотрел на настенный календарь, который нам оставил продавец после неудачной попытки продать страховку недвижимости.
– Сегодня восьмое?
– Ага, – ответил я, закидывая рюкзак на плечи.
Он повернулся ко мне, блеск сожаления и боли плескался в красных глубинах его водянистых глаз.
– Уже девятнадцать?
– Ага, – ответил я.
– Айзек?
Я замер, уже положив руку на дверь. Секунды растянулись.
«С днем рождения, сын».
– Не забудь купить сосиски.
Я закрыл глаза.
– Не забуду.
И ушел.
* * *Мой синий Dodge 71, припаркованный рядом с трейлером, замерз. Мне удалось завести его, и я оставил его греться, пока сам счищал лед с лобового стекла. Часы на панели управления показывали, что я опаздываю в школу. С моих губ сорвалось облако бранных слов. Терпеть не могу заходить в класс, уже заполненный учениками.
Я ехал по обледенелым дорогам так быстро, как только мог, прочь от свалки на краю города, по главной улице и через весь Хармони, в старшую школу Джорджа Мэйсона. Я заехал на парковку, потом быстро прошел в здание, согревая пальцы дыханием. Тепло внутри немного смягчило мое раздражение. Когда я ко всем чертям выберусь отсюда, я уеду туда, где никогда не идет снег. Голливуд бы подошел, но я хотел бы больше выступать на сцене, чем сниматься в кино. Или я добьюсь успеха в Нью-Йорке, а там снег может идти сколько хочет. У меня все время будет работать обогреватель, и мне не придется даже думать о цене.
Я прошел по пустому коридору на первый урок английского мистера Полсона. К счастью, Полсон был немного рассеянным – он все еще возился на своем рабочем месте, и я прошмыгнул мимо него, глядя вперед и игнорируя одноклассников. Я собирался добраться до парты в третьем ряду, где всегда сидел.
Какая-то девушка заняла мое место.
Умопомрачительно красивая девушка в дорогом пальто с фонтаном светлых волнистых волос, рассыпанных по спине. И сидела она на моем чертовом месте.
Я встал над ней, глядя сверху вниз. Обычно этого хватало, чтобы заставить кого-то убраться ко всем чертям с моего пути. Но эта девушка…
Она взглянула на меня своими глазами, бледно-голубыми, как топазы, и на ее лице заиграла вызывающая ухмылка, не соответствующая тяжелой печали в глазах. Ее взгляд метнулся к пустой парте рядом, она вскинула бровь.
– Все хорошо, мистер Пирс? – спросил мистер Полсон, стоя у доски.
Я продолжал смотреть на девушку. Она отвечала тем же.
Я фыркнул и уселся на пустой стул слева от нее, выставив ноги в проход. Дуг Кили, капитан футбольной команды, в двух партах от меня, что-то прошипел сквозь зубы, чтобы привлечь внимание Джастина Бейкера. Джастин, бейсболист, огляделся. Дуг кивнул подбородком на новенькую, приподняв брови, и проговорил одними губами «секси».
Джастин произнес в ответ:
– Горячая.
– Ладно, класс, – мистер Полсон стоял у доски. С начала урока, с восьми, прошло всего несколько минут, а он уже успел испачкать мелом клетчатые штаны. – Уверен, вы все хорошо отдохнули на каникулах. У нас, в Джордже Мэйсоне, новая ученица. Пожалуйста, горячо поприветствуйте ее от имени «Бунтарей Мэйсона» – Уиллоу Холлоуэй. Она приехала к нам из самого Нью-Йорка.
«Нью-Йорк».
Класс зашумел, и все повернулись, чтобы взглянуть на Уиллоу. Несколько рук поднялись в вежливом приветствии. Тут и там послышались невнятные «привет». Только Энджи МакКензи – редактор ежегодного школьного альбома и королева отряда гиков – одарила ее искренней улыбкой, на которую Уиллоу не ответила.
Она выдавила хриплое «привет», от которого по спине у меня побежали мурашки. Уиллоу Холлоуэй была похожа на свою тезку – красивая, хрупкая и плачущая[5]. Не снаружи, а внутри. Мартин Форд научил меня составлять представление о людях, основываясь на их языке тела, а не словах и действиях. Эта девушка показывала людям далеко не всю себя. Наши взгляды встретились, ее выдали глаза.
«Конечно, она грустна, – подумал я. – Ей пришлось променять Нью-Йорк на Хармони, чертов штат Индиана».
– Об-жи-га-ю-ще, – прошептал Джастину Бейкеру Дуг, растягивая слово по слогам, и Джастин широко улыбнулся.
«Чертовы качки».
Но они не ошиблись. Весь урок мои глаза устремлялись к Уиллоу Холлоуэй, хотя я ясно осознавал, какими противоположностями мы были. Она не была идеально ухоженной – непокорные длинные и густые волосы были немного взлохмачены. Но ее ботинки и джинсы явно были недешевыми. Овальное лицо было гладким и фарфоровым, словно она ни дня в жизни не провела под суровым солнцем или на кусачем ветру. И этим утром она была, казалось, на добрых два года младше меня.
«Слишком юная», – подумал я, хотя мой взгляд запнулся на ее груди под кашемировым свитером и застрял там. А мои руки чесались коснуться этой массы волос, говорящих «я только что выбралась из кровати».
«И кто теперь тупой качок?»
Я заерзал на сиденье, напоминая себе, что у меня имеется достаточное количество девушек подходящего возраста. Нужно всего лишь позвонить или написать сообщение. И все же оставшуюся часть урока мое чертово тело остро ощущало присутствие Уиллоу рядом. Когда прозвенел звонок, я остался сидеть на стуле и наблюдал, как она встает. Девушка с апатичной уверенностью собрала книги, словно проучилась в Джордже Мэйсоне несколько лет, а не пару минут.
Она повернулась ко мне, сухо улыбнувшись.
– Завтра можешь сесть на свое место.
Я молча уверенно встретился с ней взглядом.
Она пожала плечами и пошла прочь, перекидывая невероятную гриву мягких волос через плечо. Они колыхнулись в одну сторону, потом в другую, занавесом опустившись почти до талии.
«Забудь, – сказал я сам себе. – Слишком юна, слишком богата, слишком… все то, чем ты не являешься».
Я был