Он по-турецки сел на кровать и закурил, целиком отдавшись этому процессу. Глубоко затягивался, наполнял дымом легкие и выдыхал густые клубы. Его пьянило ощущение, что он согревает комнату эманациями собственной плоти.
На стенах его рисунки, афиши опер – Вагнер, Вагнер, Вагнер, Вебер, Вагнер, Вагнер, – эскизы декораций к лирико-мифологической драме, которую он хотел написать со своим другом Кубичеком, на столе – книги Кубичека, партитуры Кубичека.
Надо будет написать Кубичеку в казарму – он сейчас на военной службе. Написать… Сказать ему…
Гитлер чувствовал, что не справится. Он убедил Кубичека покинуть Линц ради Вены, уверял, что тот должен быть музыкантом, и даже записал его в Академию музыки (Кубичек прошел с первого раза, блестяще сдав сольфеджио, композицию и фортепьяно); из них двоих он всегда был лидером и противостоял отчаянному сопротивлению обеих семей, а теперь придется признаться, что сам все провалил.
Фрау Закрейс поскреблась в дверь.
– Чего вам? – злобно вскинулся Гитлер, недовольный вторжением в его личное пространство.
– Не забудьте заплатить мне за комнату.
– Да. В понедельник.
– Хорошо. Но не позже.
Она удалилась, шаркая ногами.
Гитлер запаниковал. Сможет ли он теперь платить за это жилье? Поступи он в Академию художеств, имел бы право на стипендию – как студент-сирота. Но без этого…
У меня есть наследство отца! Восемьсот девятнадцать крон!
Да, но он сможет распоряжаться им, только став совершеннолетним, через пять лет. А пока…
Сердце отчаянно заколотилось.
Гитлер хмуро оглядел комнату. Даже здесь он не сможет остаться. Будь он студентом, довольствовался бы малым. Но он не поступил – и он бедняк.
Хлопнув тремя дверьми, он оказался на улице. Бежал из дому. Ему хотелось пройтись. Подумать, поискать выход. Сохранить лицо! Главное – сохранить лицо. Ничего не говорить Кубичеку. И раздобыть денег. Чтобы хоть с виду все было нормально.
Он шел по тротуарам Мариахильфа широкими шагами глухого. Этот квартал был одним из самых бедных в Вене, построили его недавно, и он должен был бы выглядеть новым, но дома просто кишели жильцами и быстро теряли товарный вид. Тяжелый запах жареных каштанов плыл от фасадов.
Что делать?
Лотерея!
Гитлер ликует. Ну конечно! Вот и выход! Вот почему день прошел так скверно! Все имеет смысл. Судьба не допустила его в Академию лишь потому, что уготовила ему куда лучший сюрприз: он станет миллионером. Этот день – лишь испытание, опасный отрезок пути, который неминуемо выведет к свету: лотерейный билет! Он проиграл, чтобы выиграть много больше.
Это очевидно! Как он мог сомневаться? Первый же билет у первого же попавшегося продавца!.. Вот что говорил ему внутренний голос. Первый же билет у первого же попавшегося продавца!
Как раз за жаровней, в которой на пламенеющих углях чернели каштаны, калека предлагал прохожим билеты.
Гитлер смотрел на раздутого от водянки старика как на видение или, вернее, как на знак свыше. Вот оно, богатство, перед ним, сидит на складном полотняном стуле, ноги в сточной канаве, в обличье беззубого бродяги с отечными руками и ногами. Как в сказках, которые читала ему в детстве мать.
Гитлер нервно пошарил в кармане. Есть ли у него мелочь? Чудом набралась нужная сумма. Он увидел в этом еще один знак.
С бешено колотящимся сердцем он подошел к груде водянистой плоти и попросил:
– Один билет, пожалуйста.
– Который, мой господин? – спросил монстр, пытаясь сосредоточить остекленевший взгляд на молодом человеке.
– Первый, какой попадется под руку.
Гитлер завороженно смотрел, как тюлень в человеческом обличье касается билетов, на секунду задумывается и вдруг резким движением выдергивает один.
– Держите, мой господин. И могу вам сказать, вы везучий.
– Я знаю, – выдохнул Гитлер, отчаянно краснея.
Он схватил билет, прижал его к сердцу и побежал со всех ног.
Теперь он спасен. Его будущее в его руках. И он был убежден, что это покойная мать послала ему с небес спасительное наитие.
– Спасибо, мама, – прошептал сын на бегу, подняв глаза к звездам, которых не было видно за темными крышами.
* * *Первый заказ…
Адольф Г., всклокоченный, в мятой пижаме, с опухшими от пива глазами, почесывал левую ногу и смотрел на невероятную пару, загородившую дверь в коридор: низенькая массивная фрау Закрейс и монументальный Непомук, знаменитый мясник с улицы Барбаросса. Они неловко переминались с ноги на ногу – этакие смущенные просители, ни дать ни взять приехавшие в гости дальние родственники.
– Непомук всегда мечтал о вывеске ручной работы, – проскрипела квартирная хозяйка.
– Да, чтобы яркая вывеска, с моим именем, в красках, – подтвердил Непомук.
Первый заказ… Это действительно был первый заказ… Уже появился спрос на талант художника Адольфа Г. От изумления юноша лишился дара речи, и Непомук решил, что предложение его не заинтересовало.
– Разумеется, я заплачу, – произнес он менее уверенно.
– Конечно! – горячо поддержала фрау Закрейс.
– Ты молод, мой мальчик, ты только что поступил в Академию художеств, и я не стану платить тебе, как выпускнику.
Адольф возликовал, подумав, что через несколько лет и впрямь будет стоить дороже. Ему впервые пришла в голову мысль, что из старости тоже можно извлечь выгоду.
– Так вот, ты молод. Можно даже сказать, что я в известной степени рискую, нанимая тебя.
– Предлагаю сделку, – перебил его Адольф. – Договоримся о цене сейчас. Заплатите, если вывеска вам понравится, нет – значит, нет.
Глазки мясника сощурились. Артист заговорил языком, который был ему понятен.
– Так-то лучше, мой мальчик. Выдвину встречное предложение: я заплачу деньгами либо товаром. Десять крон или по две сосиски в день в течение года, что составит больше десяти крон…
– Какая щедрость, Непомук! – восхитилась квартирная хозяйка.
– Фрау Закрейс, естественно, получит небольшие комиссионные за то, что свела нас.
Женщина довольно хихикнула и произнесла что-то по-чешски, чего никто не понял. Адольфу стало ясно: у вдовушки виды на силача-мясника.
Студента слегка раздражал этот торг, казавшийся ему недостойным его таланта. Близился полдень. От голода засосало в желудке. Он с вожделением подумал о завтраке.
– Сосиски на год?
– Сосиски на год! По рукам, мой мальчик!
Тонкая рука артиста утонула в лапище мясника.
В три часа он отправился на улицу Барбаросса за своим первым заказом. Непомук встретил его радостными возгласами и мощными хлопками по спине, как будто привечал пожаловавшего в гости зятя.
– Идем, я все приготовил.
Он потащил его в комнату за лавкой, бурое помещение, пахнувшее писсуаром.
– Вот! – сказал он, театрально раскинув руки, гордый, как фокусник, завершивший трюк и подающий знак к аплодисментам.
Зрелище