– Есть за что, – возразил Док Дирфорт. Наступила минута, которой он боялся с тех самых пор, как обнаружил колотую рану и взял анализ крови из сердца покойника. “Этого не может быть”, – уверял себя Дирфорт, в то время как результаты анализов неумолимо подтверждали обратное. “Этого не может быть”, – повторял он будто заклинание. А теперь Дирфорт смотрел на себя как бы со стороны, словно киноактер, который видит себя впервые на экране.
– Этот яд, – продолжал он, – очень необычный. – Дирфорт вытер ладони о брюки; давно у него так не потели руки. – Я столкнулся с таким ядом очень давно, когда служил в Азии.
– Во время войны? Но, Боже мой, прошло уже тридцать шесть лет. Вы хотите сказать, что...
– Я никогда не забуду этот яд, Рэй, сколько бы лет ни прошло. Однажды ночью патруль вышел на дежурство. Из пятерых вернулся только один – он едва дотянул до границы лагеря. Мы не слышали выстрелов: только крики птиц и жужжание насекомых... От такой странной тишины мороз пробегал по коже; перед этим нас целую неделю непрерывно обстреливали снайперы. – Док Дирфорт глубоко вздохнул. – Короче, того парня, который вернулся, принесли ко мне. Совсем мальчик, не старше девятнадцати. Он был еще жив, и я сделал все, что мог. Но ничего не помогло – он умер у меня на глазах.
– От такого же яда?
– Да, – устало кивнул Дирфорт.
* * *
– Ты хочешь, чтобы я ушел? – спросил Николас.
– Да, – ответила Жюстина. – Хотя... Не знаю. – Она стояла рядом с диваном; ее пальцы рассеянно теребили пушистое покрывало. – Ты... ты меня смущаешь.
– Я бы этого не желал...
– Слова ничего не значат.
Николас с удивлением заметил, что в профиль лицо Жюстины выглядит совершенно иначе, словно он теперь смотрит на нее из другого времени, из какой-то другой жизни. Так было и с Юкио. Конечно, в случае с Юкио Николас относил это на счет ее происхождения, уходившего корнями в иной мир, к которому он не принадлежал, но в который ему иногда интуитивно удавалось проникать. Теперь Николас знал, что это чисто западная реакция на все, что нельзя объяснить словами; ему казалось странным, что здесь, на Западе, это воспринимается совсем по-другому. Очевидно, только со временем, когда боль утихла, Николас смог понять, чем была для него Юкио; только время помогло ему осознать свои ошибки и правильно оценить свою роль в ее жизни.
Жюстина казалась теперь бесконечно далекой, хотя он чувствовал аромат ее духов.
– Уже поздно, – сказала она.
Николас подумал, что Жюстина не вкладывает в эти слова особого смысла, просто заполняет пугающую ее пустоту. Но именно эта ее внутренняя скованность возбуждала любопытство Николаса. Да, Жюстина казалась ему очень красивой; если бы он встретил ее на шумной улице Манхэттена, он наверняка проводил бы ее взглядом, вероятно, даже прошел бы за ней несколько шагов, пока она не растворилась бы в толпе. Возможно, Жюстина занимала бы его мысли еще некоторое время. Ну и что? Николас очень рано понял, что физическая красота еще ничего не значит, более того, она может таить в себе опасность. Сильней всего Николаса привлекали в женщинах, как и во всем остальном, вызов и сопротивление. Он чувствовал: ничто в жизни не дает удовлетворения, если достается без борьбы – даже любовь; особенно любовь. Этому он тоже научился в Японии, где с женщинами надо обращаться с бесконечной осторожностью, постепенно раскрывая их как хрупкое бумажное украшение оригами – и тогда, в конце концов, проявятся их тонкая нежность и скрытая страсть.
Пластинка остановилась, и стал слышен густой рокот прибоя, прерываемый обиженным криком одинокой чайки.
Николас не знал, что ему делать и чего ему действительно хотелось бы. Он сам чего-то боялся.
– У тебя было много женщин? – спросила вдруг Жюстина. Николас видел, как напряглись и задрожали ее руки, с каким усилием она подняла голову. Девушка смотрела на него, словно ожидая, что сейчас он высмеет ее иди, может быть, отругает, укрепив тем самым ее подозрения по отношению к себе и к мужчинам вообще.
– Странный вопрос.
Жюстина слегка повернула голову, и мягкий свет лампы скользнул по ее лицу и шее.
– Ты не хочешь отвечать? Николас улыбнулся.
– Я об этом не задумывался.
Она смотрела в его глаза, отчаянно пытаясь найти в них следы насмешки.
– Что ты хочешь знать, Жюстина? – мягко спросил Николас. – Ты боишься, что я тебе не скажу?
– Нет. – Она покачала головой. – Я боюсь, что ты скажешь. – Ее пальцы перебирали покрывало, словно струны арфы, – Я хочу этого – и не хочу.
Николас уже собирался сказать с улыбкой, что все это не так важно, как вдруг почувствовал, что это действительно важно; он понял, о чем она говорила. Он подошел к ней поближе.
– Здесь нас только двое, Жюстина.
– Я знаю.
Но в ее словах не было уверенности; словно маленькая девочка, она хотела, чтобы кто-нибудь подтвердил что-то очень важное для нее.
Почувствовав, что хрупкое равновесие их встречи может вот-вот нарушиться, Жюстина встала и отошла к большому окну в противоположном конце комнаты. На крыльце горели огни, и было видно, как волны набегают на черный песок.
– Знаешь, почему-то этот вид напоминает мне Сан-Франциско.
– Когда ты там была? – спросил Николас, усаживаясь на подлокотник дивана.
– Года два назад. Почти одиннадцать месяцев.
– Почему ты уехала?
– Я... я порвала с одним человеком. А потом вернулась сюда, на Восточное побережье – блудная дочь возвратилась в лоно семьи.
Почему-то это показалось Жюстине смешным, но смех застрял у нее в горле.
– Тебе нравится Сан-Франциско?
– Да, очень. Очень нравится.
– Зачем же ты уехала?
– Я должна была уехать. – Жюстина подняла руку и удивленно посмотрела на нее, будто недоумевая, почему та вдруг оказалась у нее перед глазами, – Я была тогда другим человеком. – Она сцепила руки и опустила их перед собой. – Я чувствовала себя такой беззащитной. Я... просто не могла больше там оставаться одна. Глупая история, – добавила Жюстина. – И я была глупой. – Она покачала головой, словно удивляясь собственному поведению.
– Я был там два раза, – сказал Николас – Я имею в виду Сан-Франциско. И полюбил этот город. – Он всматривался в тонкую светящуюся полоску прибоя, который не переставая поднимался и обрушивался на берег. – Я тогда часто ходил на побережье – просто посмотреть на океан – и думал: эти воды докатываются сюда из Японии, через весь океан.
– Почему ты уехал? – спросила Жюстина. – Что привело тебя сюда?
Николас глубоко вздохнул.
– Это трудно объяснить в нескольких словах. Наверное, существовало много причин. Мой отец хотел приехать в Америку, но ему это было не суждено. Он жалел об этом всю жизнь. – Морская пена вдали казалась тонким серебряным кружевом. – Если часть моего отца живет во мне, то он сейчас здесь, и я этому рад.
– Ты