Мгновение сотник обмозговывал довод Рожина, затем с новой злостью на стрельцов накинулся:
– Ну что, сукины дети, сболтнули кому из местных чего не следует?!
– Вот те крест, Степан Анисимович! – тут же открестился Васька Лис, враз позабыв про свой пьяный обморок.
– Боже упаси! – отрекся следом и Недоля.
Демьян Перегода стоял поодаль и, сдвинув на брови лохматую шапку, почесывал голый затылок. На пьяных стрельцов он смотрел с укоризной. Рожин оглянулся на казака, в лице изменился, про Лиса с Недолей забыл, порывисто к нему подошел.
– Ну-ка, Демьян Ермолаевич, шапку сними, – спокойно, но требовательно произнес он.
– Зачем это? – насторожился Перегода.
– На лысину твою глядеть буду.
Казак склонил голову набок, настороженно рассматривая толмача, но потом все же шапку с головы спустил. При густой бороде и усах цвета ржи Перегода был лыс как яйцо.
– Та-а-а-а-к… – протянул Рожин. – Вот что, Демьян, если придется с вогулами или остяками беседу держать, ты шапку не дай бог не снимай.
– Да я и кланяться им не собираюсь!
– Кланяться – это как сам пожелаешь, а шапку при них ни в коем разе не снимай, – повторил Рожин и отвернулся уходить, но Перегоду одолело любопытство:
– Да что с шапкой моей не так?!
– С шапкой у тебя все путем, Демьян. Только лысый ты как колено, а для вогулов с остяками значит сие, что не человек ты – куль. Демон то бишь.
– Ну-ка, Лексей, договаривай! С чего это я вдруг демон? – удивился Перегода.
– Ты, Демьян, знаешь, что вогулы поверженным врагам кожу с головы вместе с волосами снимают? – согласился на пояснения Рожин.
– Слыхал, – недовольно отозвался казак.
– А зачем? – Демьян не знал, пожал плечами, дескать, некрести темные, что с них взять; Рожин разъяснил: – По их поверью, у каждого человека пять душ. Одна душа именно в волосах обитает. У убитого врага вогулы волосы забирают, чтобы помимо жизни одну душу отнять. Ежели они тебя без волос увидят, то за куля примут, ибо только демоны без пятой души жить способны.
Казак опешил, челюсть у него отвисла, в глазах стояло изумление. Рожин снова отвернулся уходить, но тут казак нашелся:
– Да что мне их суеверия! Православный я, у меня одна душа!
– Ну да, – устало согласился толмач и побрел из горницы, тем разговор окончив.
Перегода в сердцах плюнул, коротко выругался, грузно шлепнулся на лавку, бормоча:
– Что мне теперь, из-за вогульской ереси парик из Парижу выписывать?..
На этот диалог Мурзинцев не обратил внимания, все еще занятый Лисом с Недолей. Затем, немного охолонув, окликнул Перегоду и распорядился стрельцов утащить с глаз долой, среди трезвых служивых распределить время караула, а сам пошел искать Рожина и вскоре отыскал его на лавке в опочивальне, уже засыпающего, осторожно потрепал за плечо:
– Лексей, ты видел кого? С чего осторожничаешь?
– Вогула на реке видал, – открыв глаза, отозвался толмач.
– И что?
– Подозрительно мне это.
– Надо было местных порасспрашивать, не встречали ли посторонних, – с досадой произнес сотник. – Я и собирался, а взамен на этих… время убил!
– Я порасспрашивал, не видели никого, – отозвался толмач. Сотник облегченно вздохнул. – Скажи, Анисимович, ты почто такое дурачье в поход взял?
– Да они все такие. Балда на балде сидит и балдой погоняет. Эти хоть к ратному делу ладные, стрелять и саблей махать умеют, в переходах проверенные, не падают. Ну а то, что и им бог ума не дал, с этим ничего не поделаешь. Да и откуда в их братии стрелецкой взяться умному? За семь рублей-то в год да пару пудов ржи только дурак терпеть и будет…
Рожин ничего на это не ответил. Он думал о том, что ежели никто, кроме него да караульного, вогула не видел, то значить это может только одно: никто, кроме них, и не должен был его увидеть. А стало быть, явление вогула – знак. Но какой?
Утро вечера мудренее, устало заключил Рожин, закрыл глаза и через минуту уже крепко спал.
С зорькой тронулись в путь и к обеду добрались до вогульского селения Лойтмытмак, но не тормозились. Памятуя опасения толмача, Мурзинцев старался держаться от вогулов подальше. В Лойтмытмаке жило не больше дюжины семей. Завидев струги, вогулы – и мужчины, и женщины, и дети – поднимались и, обратив смуглые скуластые лица к реке, замирали, будто каменели. Рожин рассказывал сотнику, что в каждом вогульском и остяцком селении своя святыня имеется, к которой местные чужих не подпускают. Теперь же Мурзинцев смотрел на вогулов, и казалось ему, что среди приземистых срубов и остроносых юрт местные и сами превратились в деревянных идолов, призванных защитить свои святыни от пришлых. И это сравнение отчего-то вызвало в душе Мурзинцева тревогу.
К обеду следующего дня, в праздник Святой Троицы, дошли до русского поселения Тулин, брата-близнеца Фролово. Сделали большой привал, и толмач с Семеном Ремезовым и Васькой Лисом, который сам напросился, ушли на весь день проверять ученые соображения старшего Ремезова. Шли без малого двадцать верст, но никаких признаков обитания, как и предрекал Рожин, не обнаружили, потом повернули назад. Да и в Тулине ни о каких остяцких или вогульских селениях в округе не слыхивали. Младшего Ремезова неудача нисколько не удручала. Из экспедиции он вернулся бодрый, словно и не ходил никуда, и приволок с собой полную торбу кореньев и трав. Позже, когда вымотанные переходом толмач и стрелец завалились спать, парень достал свой писчий ларец и долго сидел подле костра, старательно чего-то записывал и рисовал на грубых желтых листах. Рожин же устал не столько от перехода, сколько от Васькиной болтовни. Всю дорогу Лис приставал к нему, просил рассказать про вогулов и остяков и что их впереди ожидает. Но все вопросы его сводились либо к женской половине иноверцев, либо к серебру да золоту, которые у вогулов и остяков в достатке должны были водиться. В конце концов Рожин не выдержал:
– В дырявое ведро воду не наливают, Вася! Так и твоя голова, умного не удерживает!
– Вот ты как, Рожин! – вскинулся Лис. – За людей нас не держишь?!
– А кто тебя знает?! Лицом – человек, а душой – это еще разобраться надо!
– Не наговаривай, я Христа чту!..
– А там, куда мы идем, Христа нету! И когда, Вася, ты это поймешь, когда страх костлявой лапой сердце твое схватит, вот тогда приходи – расскажу, чего знаю!
Стрелец насупился, затаил на Рожина обиду и оставшуюся дорогу толмача не тревожил. А Рожин раздосадовался не столько из-за непутевого стрельца, сколько из-за своей вспыльчивости, и это раздражение выматывало его сильнее перехода. А молодой ученый глаз проводнику радовал. И вправду, выносливый парнишка оказался, и тяга его к природе Рожину по душе пришлась. Так что перед тем как спать лечь, он подле Ремезова-младшего на минуту присел.
– Не соврал про тебя отец твой, – похвалил он парня.
– Ну так!.. – Семен смутился. – Тятька – человек не сахар, но лжи потворствовать не приучен.
– Да я не про то, что жилы у тебя железные, а про тягу твою к земле этой.
Рожин похлопал парня по плечу и отправился спать, а Семен остался у костра, записывал свои наблюдения, но затем отложил писанину и долго сидел, всматриваясь в тлеющие угли и вслушиваясь в бормочущую тайгу.
На следующее утро погода опаршивела, солнце размазалось по небу бледно-серой кляксой, окоем затянуло мутной моросью. Это и не дождь был вовсе, а едва ощутимая водяная взвесь, мелкая как пыль, сырая и студеная. Зато поднялся крепкий попутный ветер; поставили паруса и до Демьяновского яма дошли с одной ночевкой всего за два дня.
Демьяновский ям, не в пример пройденным деревушкам, был люден и суетлив. Населяли его две дюжины ямщицких семей и еще дюжина семей промыслового люда. Летом захаживали сюда остяки, сдавали прасолам-промысловикам рыбу, у заезжих купцов меняли на пушнину хлеб, соль, снасти, ножи, хозяйскую утварь. Имелась и приказная изба, в которой нес службу поддьяк Тобольского приказа. К нему и направился Мурзинцев, как посланец тобольского воеводы, и провел с поддьяком весь день, проверяя, насколько Демьяновский готов для водной ямщицкой гоньбы, вдоволь ли запасли овса для бесполезных летом лошадей, в каком состоянии посевные поля и требуется ли зерно на посев, сколько для казны заготовили мягкой рухляди, да на что потрачены государственные кошты.
Отправился с инспекцией православной вотчины и отец Никон. В Демьяновском под присмотром протопопа правил службу клетский храм, небольшой, но ухоженный и ладный. Его маковка с крестом на высокой двускатной крыше была видна из любой точки деревни.
Стрельцы же бездельничали, одежду сушили, за два дня дождем напитавшуюся, в зернь играли да водку пили – Мурзинцев сам позволил и из своих запасов выдал, потому как люд по промозглой погоде да в промокшей одежде до костей промерз, – сибирская весна капризна, то солнце теплое, то лютый холод, недолго и захворать.
Рожин и Ремезов в горячительных возлияниях не участвовали, оба ходили по дворам и вызнавали каждый свое: толмач про вогулов и остяков спрашивал, когда те были в последний раз, откуда пришли да куда подались, а Семен Ремезов – про здешние места: не выходит ли где руда на поверхность, и нет ли