На проспекте, пересекавшем площадь, появилась черная машина. Снежинки-пушинки замерли с поднятыми руками в фигуре танца. Черная машина приближалась в подозрительном одиночестве.
– Три-четыре, начали! – гаркнула в микрофон Галина Сергеевна.
Огромные колонки трескуче заиграли «Лето» Вивальди. Мы отсчитали «тридцать» от начала и подпрыгнули вверх, взмахнув руками, – ленты взлетели высоко-высоко, – потом прошли пять кругов по часовой стрелке, делая волны руками, чтобы ленты колыхались, и вернулись на исходную позицию. По правде сказать, необходимости в волнах уже не было – поднявшийся ветер колыхал ленты так, как ему было угодно, рвал белые юбки и кидал волосы в лицо. Тополиный пух уже не щекотал, а бился об оголенные руки и ноги.
Я щурилась и старалась не отставать от Пушинки впереди меня, одним глазом посматривая на остановившуюся машину. Из нее вышел человек и побежал к сцене.
Галина Сергеевна растерянно смотрела на него. Было понятно, что никакой это не Горбачёв. Мы остановились и ждали команды. Василиса Ивановна маячила из-за сцены: «Продолжайте, продолжайте!» Мы продолжили, сталкиваясь и теряя короны. Увидев, что мы остановились, с другого конца площади выдвинулись курсанты. Они дошагали до нас, но мы продолжали кружиться и подпрыгивать.
– Куда? Рано! – кричала Галина Сергеевна, но из-за ветра и пуха, как снег неистово кружащегося по площади, никто не понимал, кому она кричит.
Мы, как одержимые, скакали кто во что горазд, хотя с другой стороны нас уже поджимал подошедший не вовремя, тоже ослепленный пухом, военный оркестр.
– А вы куда? – орала Галина Сергеевна. – Обратно, всем – обратно!
Курсанты и оркестранты растерянно двинулись обратно. Кое-кто из Пушинок осмелел и побежал к трибунам, откуда уже рвались к нам родители, но их не пускали милиционеры.
– Сначала, сначала! – командовала Галина Сергеевна, закрывая одной рукой лицо.
Оставшиеся Пушинки сбились в кучу и бестолково толклись на месте.
Ветер, казалось, поднял весь пух в городе. Он сбивал с ног и сыпал в лицо снежным крошевом.
– Уводите детей! – крикнула Галина Сергеевна. – Начинаем с оркестра через две минуты. – Как-то в пуховом буране, закрывшем небо и землю, она увидела приближающиеся автомобили Михаила Сергеича, на этот раз настоящие. У меня остановилось сердце.
Пушинки, получив освобождение, упорхнули кто к трибунам, кто к Василисе Ивановне за сцену.
Но я не могла уйти. Я должна была дождаться Михаила Сергеича. Можно было спрятаться за колонкой, я и отправилась было туда, но ветер взвыл на площади, поднимая невиданное количество пуха, и окончательно меня ослепил. В белом мареве доносились визгливые трубы оркестра. Пух, смешанный со слезами, закрыл от меня площадь, президента, курсантов, крикливую ведущую – не осталось ничего, кроме белого буйства.
Нужно было бежать к трибунам, где меня ждала мама, но я уже не понимала, в какую сторону нужно бежать.
Никто не заметил девочку в белом, мечущуюся по площади в снежном шторме.
Наконец я увидела спасительный силуэт трибун. Какие-то люди помогли мне взобраться повыше. Площади отсюда было почти не видно. Неровными рядами ходили участники парада – музыки не было слышно из-за ветра. И где-то там, за снежной стеной, остался невидимым Михаил Сергеевич.
Полгода спустя папа, выйдя из ванной, сказал нам, что Союз развалили и что мы живем теперь в другой стране. Мама готовила кашу. Кипел чайник. Мыльная пена капала на ковер. Мы молчали и не знали, что сказать.
– Пена на ковер капает, – заметила мама.
Папа ушел добриваться.
* * *Газеты еще несколько дней разгневанно писали о «недопустимо плохой организации встречи президента» и о том, что пора принять меры по поводу тополей. Со следующего лета тополя стали обрезать и вырубать.
В танцевальный кружок я больше не ходила.
Наутро Кирилл составлял «Список достопримечательностей на месяц». Он так и назывался – краем глаза я увидела в телефоне.
– Куда лучше для начала, в Русский или Эрмитаж?
– Для разминки больше подойдет прогулка по Невскому – ноги в руки и пешком отсюда до Дворцовой.
Я достала из кухонного шкафа и дала ему клеенную-переклеенную скотчем туристическую карту центра. Он с сомнением посмотрел на нее, но взял.
– Куда в городе еще можно сходить?
– Смотря что тебе интересно. Музеи, театры или опера. Есть миллионы всяких развлекательных центров, экскурсии за городом. Даже летом есть чем заняться.
– Я прочитал вчера «Бурю», очень… очень… – он подбирал подходящее слово, видимо, чтобы меня не обидеть, – неплохо. А чем вы занимались на каникулах?
Я припомнила деревню, игру в карты с тетей, перечитываемые в сотый раз одни и те же книги и пожала плечами:
– Ничем особенным.
Корова
Корова сбежала пятнадцатого июля, в самую жару.
Я уже месяц была в деревне. Сидела одна в огромном пустом доме: двоюродные сестры сдавали в городе сессию, тетя и дядя были на работе. Сухое пекло Казахстана благосклонно позволяло появляться на улице утром и вечером, а днем награждало тепловым ударом или просто ожогом. Можно было заниматься двумя вещами: перечитывать скромную библиотеку и тискать полумертвых от жары кошек.
Утром тетя Маша уходила в школу. Пару раза я ходила с ней – расчерчивала журналы, пока она была на педсовете, потом с другими учителями мы пололи школьный огород. Но журналы закончились, а в жару сорняки не растут.
За годы, проведенные летом в деревне, мы выработали ритуал. В три сорок я ставила на плиту чайник. В три сорок пять приходила тетя Маша. Мы пили чай, потом играли в карты. Вечером с базы приходил дядя Миша. Что он делал на базе, я толком не знала, но вместо денег дядя получал «натуру» – картошку, сено, комбикорм.
Конечно, было хозяйство – корова, две свиньи, десяток кур. Сарай был по ту сторону участка, со своей калиткой, через которую корову выводили на выпас и вечером пригоняли обратно. Калитку охранял престарелый Черныш.
Мне было девять, я носила модный хвостик и легинсы и считала себя почти что подростком. Вечерами я гуляла туда-обратно по улице, замедляя шаг у предпоследнего дома. Там гостили двое белокурых братьев из Караганды – Эд и Вова. Эд был так себе, а Вова – ничего такой. Когда жара спадала, они вытаскивали на улицу велосипед, ставили его колесами вверх и бесконечно чинили. Возле их дома вечерами собирались подростки, а я прогуливалась мимо, надеясь, что, несмотря на малый возраст, меня пригласят в тусовку.
Так вот. Пятнадцатого июля, часов в одиннадцать, когда я стояла между грядками, раздумывая, мыть ли вырванную морковку или хватит обтереть ее об штаны, прибежал Бауыржан, соседский пацан.
– Тьоть Маш, дьять Миш здесь?
– На работе, – ответила я и откусила от морковки.
– Ата просил передать – ваша Майка сбежала. – Отец Бауыржана работал