Данглар получил информацию через полчаса. Семью неделями раньше нашли женщину разбившуюся на железнодорожных путях. Несчастный случай. Она была пьяной, без сомнения упала с моста и погибла при падении. Была рассмотрена возможность драки — без доказательств. Самоубийство — также без доказательств. Дело сдано в архив.
— Навестите коллегу из 10-ого округа и соберите все, что сможете, об этой женщине. Как ее звали?
— Колетт Верни. Она жила одна, без…
— Вы мне все расскажете потом. Я убегаю искать Васко.
— Вы знаете, где он?
— Да, знаю. Полагаете, я оставил этого типа тут в засаде и ничего не узнал о нем? Не проследил за ним, чтобы узнать, где он живет? С кем знаком? Чем занимается?
Данглар смотрел на комиссара, не говоря ни слова, изумленный и немного восхищенный.
— Данглар, вы же прекрасно знаете, что я не делаю глупости без причины и я не безумец. Реальность совсем не проста, и вы это знаете лучше, чем кто бы то ни было.
Адамберг улыбнулся ему и махнул рукой прежде, чем выйти.
Комната, где жил Васко, располагалась на седьмом этаже в доме без лифта. Адамберг и два его помощника двинулись вдоль первого коридора, в котором стоял запах масла и пота, затем в абсолютно темный второй, в котором перегорели лампочки.
— Открывай, Васко, — тихо произнес комиссар, стуча в дверь, перед которой лежал серый коврик в виде страуса.
— Открывай, — повторил Адамберг. — Я получил письмо для тебя.
Дверь приоткрылась, и Васко бросил живой взгляд на обоих помощников, которые окружали Жан-Батиста Адамберга.
— Ты не один?
— Впусти меня, они останутся снаружи.
Комната Васко оказалась намного хуже, чем показывала фотография. Это было не пространство, предназначенное для жизни, а емкость, скопление, перенасыщение предметов, между которыми приходилось пробираться, чтобы иметь возможность жить. Адамберг остался стоять, мысленно измеряя комнату и медленно поворачивая голову из стороны в сторону.
— Что ты ищешь? Что у тебя есть?
— Ты не пришел на скамью в это утро?
— Нет. Ты меня сбил с толку своими рассказами.
— А работодатель? Ты его предупредил?
— Да не знаю я его, я же тебе говорил. И затем я собираюсь прекратить эту штуку. Это больше не забавно, как раньше, после этих твоих угроз, твоих писем. Я не напрашиваюсь на приключения.
— Но они уже есть. Сейчас мы знаем, о ком говорит убийца. Речь идет о женщине, которая разбилась на железнодорожных путях на Восточном вокзале два месяца тому назад, прямо перед твоим прибытием. Совершенно пьяная. Ее звали Колетт Верни.
Васко сел на неустойчивую кипу журналов и смотрел на Адамберга, впервые чуть испуганный.
— Ты ее знал? — тихо спросил Адамберг.
— Нет, — надулся Васко. — Не имею с этим ничего общего.
— Я ничего не знаю, Васко, кроме тебя, кроме писем и кроме этой женщины. Расскажи мне о парне, который заказал тебе эту работу.
— Я о нем ничего не знаю, я же тебе говорил.
— Ты действительно болван, Васко, потому что этот парень, он не собирается тебя защищать, поверь мне. И, если я не ошибаюсь, он уже окунул тебя во все это с головой.
Адамберг сделал знак своим помощникам, которые в ожидании курили в коридоре.
— Пороемся в этой комнате, — сказал он им. — Месье не возражает.
Мужчины нервно осмотрелись.
— Начинаем здесь, здесь, здесь и там, — сказал Адамберг, показывая на несколько свободных или почти свободных пространств паркета. Ищем ножницы, бумагу, газеты и клей. Сейчас ты увидишь, — добавил он, поворачиваясь к Васко, — подарочек, который тебе сделал твой наниматель.
Спустя двадцать минут, полицейские нашли все под половицей.
Адамберг крепко схватил Васко за руку.
— Теперь ты понимаешь, Васко? Ухватываешь? Да или… черт бы тебя побрал?
Адамберг отпустил его, оставив сидеть на куче газет, и пошел осматривать дверь.
— К тебе легко войти?
— Да, — сказал Васко, пожимая плечами. — Я поэт, я путешественник, я не собираюсь запирать двери и вешать замки. О нет. Надо, чтобы все двигалось, чтобы все плавало, чтобы циркулировало. Давай поднимем грот и с Богом.
— Что ж, по крайней мере, есть один, кто не постеснялся и приходил к тебе циркулировать. Уж не знаю, сыграла ли свою роль поэзия. Пойдем. Я собираюсь поговорить об этой женщине.
Васко надел пиджак, разгладил его, лихорадочно проверил содержимое всех карманов, переложил несколько пакетиков, конвертов, коробочек из другого пиджака в этот, натянул носки, проверил, как сидят брюки, разгладил воротник.
— Идем, Васко, — повторил Адамберг со вздохом.
Адамберг не собирался вести Васко для допроса в комиссариат. Это казалось ему нецелесообразным и даже ошибочным. Казалось, что Васко мог разговаривать только на открытом воздухе или в кафе. Когда Адамберг беседовал с ним «в интерьере»: у себя на рассвете или в его комнате сейчас, — из этого немногое удалось извлечь. «Путешественник» между стенами терял всю свою словоохотливость, он мрачнел. В сущности Васко, возможно, был прав: скамья могла быть судном, почему нет? Почему бы тогда не поговорить в свое удовольствие на палубе. Стоит хорошая погода, и они могут расположиться на скамье. Адамберг сделал знак Васко сесть на носу корабля и позвал с улицы Данглара. Данглар высунул из окна недовольную голову, готовясь к обороне.
— Данглар, захватите что-нибудь для записей и присоединяйтесь к нам, — крикнул Адамберг. — Поговорим внизу, — уточнил он.
Только сидя на скамье, Данглар заметил отсутствие лакея, а главное — торшера. И, как ни странно, ему их не доставало, главным образом, негоревшего торшера. Он хотел бы, по крайней мере раз в жизни, делать записи на солнце под сломанным торшером, по крайней мере однажды испытать это ощущение, чтобы рассказать об этом детям. Он чувствовал, как его мигрень улетучилась, и уселся, подготовив перо. Он знал, почему Адамберг поручал ему делать все записи: комиссар писал медленно и тщательно, притом что рисовал быстро.
— Хорошо, — сказал Васко, — я готов.
Данглар посмотрел на старика. Его сопротивление было сломлено. С задумчивым и покорным видом он пережевывал оливку. Женщина, разбившаяся на железной дороге, должна была потрясти его и заставить сменить тон. Под внешней бравадой скрывалась серьезность. Прямая спина, немного дрожащие губы, но острый взгляд, — Васко хотелось поговорить.
Адамберг же откинулся на спинку скамьи, обратил лицо к солнцу, успокоился и вернулся на свой обычный уровень медлительности, то есть, сильно ниже среднего.
— Вот что, — тихо сказал он Васко, — дело в том, что сегодня мне не нужен твой обычный разговор: никакой поэзии, никаких анекдотов, никаких маленьких историй, никаких трогательных картинок из жизни, никакого пафоса — нет. То, что мне нужно, Васко, это портрет убийцы. Портрет человека, который платит тебе, чтобы ты притаскивал свою задницу под наши окна. И мне не нужна ни страсть, ни скрупулезность, ни что-то подобное. Для этого слишком поздно.
— Я понял, — кивнул Васко. — Но я видел его только два раза. Я не знаю его имени, клянусь тебе.
— Опиши его. Какая у