Удача тоже несколько отличалась от привычного мне представления, здесь она распространялась не только на самого человека, но и на тех, кто жил и сражался рядом с ним, так что все желали ходить под рукой удачливого хёвдинга или ярла, а от неудачливых бежали, как от огня.
Ну и слава. Каждый мечтал совершить какой-нибудь славный поступок, войти в легенды. Хвалиться и хвастаться было не стыдно, наоборот, тебя бы очень сильно не поняли, если бы ты скромно промолчал после какого-нибудь подвига. Служи по уставу, завоюешь честь и славу.
— Почти вышли к устью, — сообщил хёвдинг Кетиль.
За рулевым веслом его сменил кормчий, старый Гуннстейн. Река становилась всё шире, ивняк на берегу постепенно редел, сменяясь покатыми берегами с жёлтой травой и галькой.
— Кетиль, погода-то портится, — сообщил кормчий.
— Проклятое место, — проворчал хёвдинг, возвращаясь на корму. — Надеюсь, Рагнар нас дождётся. Не хотелось бы опять остаться с саксами один на один.
— Проскочить бы в прилив, — произнёс Гуннстейн.
Наш кораблик вышел из устья реки в серое море, соединяющееся на горизонте с точно таким же серым небом, которое стремительно темнело. Заморосил дождь, забираясь холодными каплями за шиворот, и я зябко поёжился, хотя никто вокруг даже внимания не обратил. Нашу лодку начало изрядно качать на волнах, которые набегали одна за другой, разбиваясь о форштевень, над которым нависала грубая деревянная голова чудовища.
Я раньше качку переносил легко, без проблем переживая речные и морские прогулки на теплоходах и катерах, но сейчас мне вдруг стало не по себе, и обед подкатил к горлу. Скорее даже не от качки, а от осознания того, что мы выходим в море на столь примитивном судне, и что от морской пучины меня отделяют доски толщиной в несколько сантиметров, даже не скреплённые гвоздями.
Серые волны разбивались о такой же серый галечный пляж, дыбились пенными бурунами на камнях и превращались в невесомую морось, постоянно висящую в воздухе, и от которой всё мгновенно покрывалось влагой.
— Вон они! Вижу корабли! — воскликнул Кьяртан.
Я вгляделся в дымку над водой, пытаясь тоже разглядеть их, но кроме тонкой полоски тумана, скрадывающей горизонт, не видел ничего.
— Зря мы сейчас попёрлись, — сварливо произнёс Гуннстейн. — Будет шторм, потрохами клянусь.
Ветер пока просто поднимал рябь на воде, но у меня не было ни одной причины не верить старому кормчему. Гуннстейн, судя по его виду, провёл в море больше, чем многие из нас вообще жили на свете.
— Хватит скулить, Гуннстейн, — оборвал его Кетиль. — Ты знаешь, что по округе уже рыскают войска Эллы. Мы и так слишком задержались.
Корабль повернул на север и пошёл вдоль берега, иногда забирая чуть мористее, чтобы обогнуть отмели и песчаные банки. Мы обходились без лоцмана, Гуннстейн, похоже, неплохо знал эти места.
— И что потом? — тихо спросил я у Торбьерна.
— Не понял, — сказал он.
— Ну, когда присоединимся к Рагнару, — пояснил я.
— Он конунг, он решит, — пожал плечами кузен.
— Сколько у него кораблей? — спросил я.
— Два, — усмехнулся Торбьерн.
— Его и наш? — удивился я.
Для меня было просто немыслимо, что легендарный герой отправился грабить Англию всего с двумя кораблями, один из которых — просто деревянная скорлупка с двумя десятками воинов на борту.
— Нет же, у него два лангскипа*, куда больше нашей снекки*, — отмахнулся Торбьерн. — Мы к нему так, за компанию прибились, уже здесь. С удачливым конунгом и поход будет удачливым!
— Не каркай, скальд, — грубо оборвал его хёвдинг Кетиль. — Дома будешь песенки складывать.
Ветер и в самом деле начал усиливаться. Порывы его грубо хлестали по лицу, словно мокрой тряпкой, раз за разом окатывая снекку и всех нас холодными брызгами.
Я наконец сумел разглядеть два корабля впереди, от вида которых у меня захватило дух, будто я вновь был мальчишкой и вдруг увидел во дворе девятьсот одиннадцатый «Порш». Изящные обводы лангскипов напоминали о каком-то музыкальном инструменте, каждая линия была выверена и вытесана с невероятной точностью, оба драккара великого конунга казались хрупкими и изящными, но в то же время сильными и опасными, как умелая охотничья борзая, способная растерзать любую добычу.
Оба корабля ощетинились вёслами, вдоль бортов виднелись круглые щиты с металлическими умбонами посередине, резные драконьи головы грозно смотрели в сторону разбушевавшегося моря. Величественные и прекрасные, лангскипы боролись со стихией. Поднявшийся ветер упрямо гнал их в сторону берега. Прямо на скалы.
Мы, как завороженные, следили за кораблями Рагнара, чуть не позабыв о собственном, и из созерцания нас вывел гневный окрик хёвдинга Кетиля.
— По местам! Вёсла за борт, троллья отрыжка! Живее! — прорычал он так, что, казалось, затряслась мачта.
Ветер гнал к берегу и нас тоже.
— Гребите, сукины дети! — проревел хёвдинг.
И мы стали грести.
Тот спуск по реке вмиг показался мне лёгкой прогулкой по сравнению с нынешней бешеной гонкой, и мы ворочали тяжёлые вёсла, раз за разом опуская их в накатывающие волны. Мы проплывали два метра вперёд, порыв ветра отбрасывал нас назад на три. Мы отыгрывали ещё немного расстояния, и какая-нибудь особо большая волна разбивалась о форштевень, останавливая нас на месте.
Но всё же мы понемногу отдалялись от скалистого берега и приближались к лангскипам, которые точно так же как и мы, отчаянно пытались убраться подальше от линии прибоя, которая почти ежесекундно взрывалась белой пеной и мелкими брызгами.
— Кетиль, нам надо поворачивать отсюда! Убираться на юг! — прокричал кормчий.
— Там наверняка уже ждут саксы! — перекрикивая ветер, ответил хёвдинг.
— Нет, Кетиль, они ждут здесь! — кормчий Гуннстейн указал рукой на скалу, на которой виднелись несколько фигур.
Два всадника и пеший. Они бесстрастно наблюдали, как мы сражаемся с разыгравшимся штормом. И я готов был поставить что угодно, что при этом они насмешливо поджимали губы и злорадно улыбались, делая ставки, какой из трёх кораблей первым пойдёт на дно. И где-то неподалёку прятались ещё саксы, готовые добить тех норманнов, кто сумеет выбраться на берег.
— Значит, поворачиваем! — приказал вождь. — Правый борт, легче греби!
Старый Гуннстейн налёг на рулевое весло всем своим весом, а мы, гребцы правого борта, получили секундную передышку, позволившую кормчему развернуть корабль. Теперь мы сражались со стихией сами по