Все это произошло во время, когда ощущался недостаток в новостях, и ловкий издатель журнала, двоюродный брат коварного лаборанта, обратился с воззванием к совести целого народа. Уже не в первый раз совесть противилась экспериментальному методу; поднялся сильнейший ропот, заставивший доктора просто на просто покинуть страну. Возможно, что он заслужил подобное осуждение, но я никогда не перестану считать за полный позор ту слабую поддержку, которую несчастный ученый нашел у своих собратьев, и тот малодушный образ действий, обнаруженный по отношению к нему людьми науки. По объяснениям журналиста, некоторые из его опытов были бесполезно жестокими. Быть может, он и мог бы примириться с обществом, прекратив свои исследования, однако, он без всякого колебания решил предпочесть свои работы, как поступил бы на его месте всякий, кто хоть раз поддавался упоению от научных открытий. Он был холост, словом, ему оставалось иметь в виду только свои личные интересы.
Я окончательно убедился, что нашел того же самого Моро. Все приводило к этому заключению. И тогда стало мне ясно, для какой цели были предназначены пума и все животные, которых только что разместили, вместе с остальным багажем, во дворе, позади моего жилища. Какой-то странный и раздражающий запах, показавшийся мне знакомым, и которому я в начале не придавал никакого значения, пробудил мои воспоминания. Это был запах антисептических средств, царствующий во время операций. Вдруг за стеною мне послышались рычание пумы и ворчание одной из собак, как будто бы их только что ранили.
Между тем вивисекция не заключала в себе ничего ужасного, в особенности для человека науки, и не могла служить объяснением всех этих таинственных предосторожностей. Внезапно и неожиданным скачком мысль моя снова перенеслась к слуге Монгомери и с отчетливою ясностью представила его остроконечные уши и светящиеся глаза. Потом мой взор стал блуждать по синему морю, волнующемуся от дуновения свежего ветерка, и странные происшествия последних дней всецело завладели мной.
Что все это обозначало? Закрытая ограда на пустынном острове, знаменитый вивисектор и эти уродливые, безобразные существа?
Час спустя, вошел Монгомери, и этим, волей-неволей, я был отвлечен от догадок и подозрений, в которые погрузился. Его слуга-урод следовал за ним, неся поднос, на котором красовались различные вареные овощи, бутылка с виски, графин воды, три стакана и три ножа. Из угла я следил взором за странным созданием, которое, в свою очередь, своими разбегающимися во все стороны глазами подсматривало за мною. Монгомери объявил мне, что он будет завтракать вместе со мною, тогда как Моро, слишком занятый новыми работами, не придет вовсе.
— Моро, — произнес я, — это имя мне знакомо!
— Вот как?.. Ах, чорт возьми! Какой я осел, что произнес его! Следовало бы прежде подумать об этом. Коли там, то делать нечего; можно сказать, что у вас в руках теперь некоторые данные для разъяснения наших тайн! Не угодно ли вам виски?
— Нет, благодарю, я никогда не употребляю спиртных напитков!
— Мне следовало бы поступать подобно вам. Но теперь… С чему закрывать дверь, когда вор уже удалился? Этот адский напиток, — одна из причин моего присутствия здесь. Он и туманная ночь. Я рассчитывал на свою счастливую звезду, как вдруг Моро предложил мне сопровождать его. Это странно…
— Монгомери, — проговорил я в момент, когда наружная дверь затворилась, — почему у вашего слуги остроконечные уши?
Он пробормотал проклятие, в течение минуты, с набитым ртом пристально глядел на меня и повторил:
— Остроконечные уши?
— Да, — продолжал я насколько возможно спокойно, несмотря на стеснение в груди, — да, его уши заострены и покрыты тонкой черной шерстью!
С притворным равнодушием он налил себе виски и воды и произнес:
— Может быть, что… его волосы прикрывали уши!
— Конечно, может быть, но я видел их в то время, когда он наклонился, чтобы поставить на стол кофе, посланный вами мне сегодня утром. Кроме того, глаза у него светятся в темноте!
Монгомери был поражен предложенным мною вопросом.
— Я всегда думал, — произнес он с развязностью, весьма сильно шепелявя, — что уши у него представляют нечто странное… Манера его прикрывать их… А на что они походили?
Его неопределенные ответы убедили меня в том, что он знает правду, но не говорит. Однако, я был не в силах сказать ему это прямо в лицо.
— Уши остроконечны, — повторил я, — остроконечны… довольно маленькие… и покрыты шерстью… да, весьма ясно покрыты шерстью… вообще же говоря, этот человек одно из самых странных существ, которых мне приходилось видеть!
Яростное хриплое рычание раненого животного послышалось за стеной, отделявшей нас от ограды. По силе и по глубине оно, по всей вероятности, принадлежало пуме. Монгомери сильно заволновался.
— А! — начал он.
— Где вы встретили этого странного индивидуума?
— Э… э… в Сан-Франциско… Я признаю, что он похож на отвратительное животное… Знаете ли, наполовину идиот. Теперь мне уже не помнится, откуда он родом. Тем не менее, я привык к нему… а он ко мне. Какое впечатление производит он на вас?
— Он не производить впечатления естественного существа. В нем есть что-то такое… Не подумайте, что я шучу. Но при своем приближении он возбуждает во мне неприятное ощущение, какую-то дрожь в теле. Одним словом, как будто бы от прикосновения… дьявола…
Пока я говорил, Монгомери прекратил еду.
— Удивительно, — возразил он, — я не испытываю ничего подобного!
Он снова принялся за овощи.
— У меня не являлось даже ни малейшего представления того, что вы мне теперь говорите, — продолжал Монгомери, набивая рот. — Экипаж шкуны… должно быть, чувствовал тоже самое… Он всячески нападал на бедного чертенка… Вы ведь сами видели, например, капитана?
Вдруг пума снова принялась рычать и на этот раз еще сильнее. Монгомери выбранился вполголоса. Мне пришла мысль поговорить о людях, бывших в шлюпке; в это же время несчастное животное, за оградой, испустило целый ряд пронзительных и коротких взвизгиваний.
— Какой расы люди, разгружавшие шлюпку? — спросил я.
— Солидные гуляки, что ль? — переспросил он рассеянно, хмуря брови, между тем как животное продолжало выть.
Я не произнес больше ни слова. Он смотрел на меня своими влажными серыми глазами, постоянно наливая себе виски. При этом он пытался вовлечь меня в спор относительно спиртных напитков; по его мнению, дескать, спасением своей жизни я исключительно обязан этому лекарству, и, казалось, желал придать большую важность тому обстоятельству, что я спасся благодаря ему. Я отвечал ему невпопад, и вскоре наша трапеза была окончена. Безобразный урод с остроконечными ушами явился для уборки со стола, и Монгомери снова оставил меня одного в комнате. К концу завтрака он