С чего все началось, я толком так и не узнал, а выспрашивать боялся, чтобы не оказаться вовлеченным. Я советовал Маленькому Народцу держаться от этого подальше, ибо друзья у нас были с обеих сторон, и мы не желали неприятностей ни с теми, ни с этими.
Я хорошо знал Старого Ника[4]. Более учтивого и более приятного собеседника вам бы не повстречалось — пожалуй, его манеры были даже слишком приторны. Он был тысячекратно благосклонен и любезен к моим подданным, и теперь, когда он низвергнут, я не скажу о нем худого слова.
— А я скажу! — заявил отец Кессиди, глядя весьма сурово. — Я — против него и всех его делишек и козней. Да я ручаюсь, что в конце окажется, что тех, кому он навредил, побольше выйдет, чем тех, кому он помог!
— А я его виню только в одном, — сказал король, — он отвратил от Маленького Народца моего побратима и лучшего друга, Таддеуса Флинна. Случилось же это так. Таддеус был добродушным малым, но чудовищно смелым и столь же вспыльчивым. Стоит мне закрыть глаза, как я вижу, словно наяву — вот он размашисто шагает, в одиночку, склонив голову, с трубкой в зубах, заложив руки за спину. Никогда он не носил плаща, но его жакет всегда был застегнут. Высокая шляпа сидела набекрень, с побегом зеленого клевера в тулье. Его лицо обрамляла тонкая черная бородка.
Отец Кессиди вскинул руки в сильнейшем изумлении:
— Если бы я не крестил его и не отпел его доброго батюшку, то мог бы поклясться, что вы мне только что описали моего прихожанина, Майкла Питера МакГиллигана!
— МакГиллиган не столь порядочен, не столь изыскан и не столь доблестен, чтобы быть фэйри, — презрительно бросил король, помахивая трубкой. — Но позвольте продолжить.
Таддеус и я частенько посиживали в месте, которое называлось зубцами или парапетом, где огромная золотая стена тянулась по краю небес, и где широкие ступени вели вниз, и где можно было усесться славным вечерком, свесив ноги, или постоять, готовясь к полету в чистейшем воздушном просторе… В общем, короче говоря, в ночь перед великой битвой Теди и я сидели на нижней ступеньке, глядели на бездну, простиравшуюся лига за лигой, и беседовали о мире, что раскинулся на шестьдесят тысяч миль внизу, и об аде — двадцать тысяч миль напротив, когда прибыл тот, кто взметнул бурю над нами, чьи черные крылья затмили небо, в чьей деснице, словно копье, сверкала длинная молния: то был Старый Ник.
— Бриан Коннорс, сколько еще ты будешь прозябать в убогости да ничтожестве и прятать взор вместе со своими подданными? — спросил он.
— Воистину, с чего бы это? — спросил Теди и взвился на ноги в сильнейшем волнении.
— Почему же, — спросил Старый Ник, — были вы созданы мелкими коротышками на посмешище да на потеху всему свету? Почему не созданы вы ангелами, как мы, все прочие?
— Черт побери! — воскликнул Теди. — Я никогда об этом не думал.
— Так муж ли ты — или же мышь? Станешь ли ты сражаться за свои права? — спросил Сатана. — Если да, то присоединяйся ко мне и будь одним из нас. Ибо завтра мы обрушим на них свою ярость!
Теди не раздумывал ни секунды:
— Я пойду за тобой, Сатана, добрый мой друг! Тьфу, тьфу, подумать только, какие мы все-таки убогие! — И, одним прыжком вскочив на плечи Старого Ника, он отправился с ним в полет, словно колибри на спине орла.
— Береги себя, Бриан, — сказал Теди, — и приходи посмотреть на битву. Я буду там, да и тебя приглашаю. Битва начнется поутру. Над долиной шеренга черных ангелов пересечет небеса, лицом к лицу с шеренгой белых ангелов.
У каждого в руке был рупор, как рисуют на картинках, и они стали поносить друг друга тяжкими словесами через долину. И поскольку белые ангелы не могли ответить или сквернословили, то армия Старого Ника получила значительное преимущество. Но когда дошло до дела, и ангелы стали швырять друг в друга горы да метать громы, тут уж черные получили свое.
Бедный маленький Таддеус Флинн стоял среди них, в пыли, грохоте и реве, отважный, как лев. Он не мог швыряться горами, не мог метать громов и молний, но что касается крепкого словца — в этом ему не было равных.
Я увидел, как он скинул жакет, бросил его наземь и замахнулся трубкой на здоровенного ангела.
— Ты, скотоподобный смерд! — воскликнул он. — Я позволяю тебе пройти полпути отсюда!
— Батюшки-светы, верно, когда армии сошлись в рукопашную, это было величественное зрелище! — сказал отец Кессиди. — Мне дивно, что вы держались там в стороне.
— Я всегда полагал, — ответил король, — что не стоит драться, если точно получишь на орехи, кроме тех случаев, когда это твой долг. А драться ради спортивного интереса, когда все равно в итоге будешь бит, это — напрасно тратить время и портить свое доброе имя. Знаю, многие считают иначе, — добавил он, указывая куда-то трубкой. — Возможно, я не прав, однако препираться об этом не собираюсь. И, быть может, мне же было бы лучше, если бы в тот день я руководствовался иными правилами.
Как бы там ни было, пока все были заняты тем, что огибали глыбы да уклонялись от молний, я сказал себе: «Здесь не место тебе и таким, как ты!» И вот я увел весь мой народ за зубцы и велел всем схорониться на нижних ступенях. Не успели мы занять места, как — бац! — черный ангел пронесся у нас над головами и начал падать все ниже, и ниже, и ниже, пока не исчез из виду. Затем еще парочка его товарищей перелетела через зубцы; за ними немедленно последовали сотни других, и скоро ливень черных крыл рухнул в пропасть.
В разгар суматохи ко мне спрыгнул не кто иной, как запыхавшийся Теди.
— Это конец, Бриан, мы позорно разбиты, — сказал он, раскинув руки для прыжка и балансируя на краю ступени. — Может, ты и не подумал бы обо мне подобного, Бриан Коннорс, но я — падший ангел.
— Погоди, Таддеус Флинн! — сказал я. — Не прыгай!
— Я должен прыгнуть, — сказал он, — или буду проклят.
Следующее, что я помню — это как его несло, крутило и вертело на мили подо мной.
— И я знаю, — сказал король, вытирая глаза полой плаща, — что, когда настанет Судный День, у меня будет по крайней мере