— Привет, Анджела.
— Добрый вечер, доктор Гэллоуэй.
Четырнадцатилетняя девочка, худая и прозрачная, лежала в палате одна. Корпус ноутбука, стоявшего у нее на коленях, переливался ядовитыми цветами.
— Что нового?
Анджела рассказала, как провела день. Обо всем она говорила с насмешкой и иронией. Она считала, что окружающий мир враждебен, ненавидела сочувствие и никому не позволяла себя жалеть. У нее не было настоящей семьи. Сразу после рождения ее подбросили в приют в одном маленьком городке в Нью-Джерси. Она росла трудным, замкнутым ребенком, и ее постоянно передавали из одной приемной семьи в другую. Сэм потратил немало времени, чтобы завоевать ее доверие. Анджела уже давно лежала в больнице, и он иногда просил ее поговорить с другими детьми, с теми, кто был младше ее, чтобы успокоить их перед операцией.
Глядя, как Анджела смеется, Сэм снова подумал: трудно поверить, что прямо сейчас раковые клетки распространяются в ее крови. Девочка была больна тяжелой формой лейкемии. Было уже две попытки пересадить костный мозг, но ее организм оба раза воспротивился этому.
— Ты подумала о том, что я тебе сказал?
— О новой пересадке?
— Да.
Болезнь Анджелы достигла той стадии, когда только пересадка могла остановить появление метастаз в печени и селезенке. Без операции девочка была обречена.
— Не знаю, доктор. Не уверена, что выдержу. Мне снова будут делать химиотерапию?
— К сожалению, да. И тебя снова переведут в стерильный бокс.
Некоторые коллеги Сэма считали, что он зря упорствует и лучшее, что можно сделать, — это позволить девочке спокойно прожить отпущенное время. Ее организм уже измотан, и вероятность того, что новая пересадка окажется успешной, была не больше пяти процентов. Но Сэм так привязался к Анджеле, что просто не мог сидеть сложа руки.
«Я буду пытаться, даже если у нее один шанс на миллион».
— Я еще подумаю.
— Ладно. Не торопись. Тебе решать.
На Анджелу нельзя было давить. Она была храброй, но все-таки не железной. Сэм просмотрел и подписал записи в ее карте, сделанные в этот день. Он уже собирался уходить, когда девочка вдруг сказала:
— Доктор, подождите.
— Да?
Анджела щелкнула мышкой, принтер зажужжал и выдал листок со странным рисунком. Сэм предложил Анджеле заняться каким-нибудь творчеством, чтобы отвлечь ее от постоянных мыслей о болезни, и она выбрала рисование.
Девочка протянула Сэму листок.
— Вот, это вам.
Сэм с удивлением рассматривал рисунок. Пурпурные и коричневые завихрения, широкие переплетенные линии напомнили ему работы Федерики. Анджела впервые нарисовала что-то абстрактное. Он хотел спросить, что означает этот рисунок, но удержался, вспомнив, что его жена терпеть не могла таких вопросов.
— Спасибо, я повешу это у себя в кабинете.
Он сложил рисунок и убрал в карман халата. Он знал, что Анджела не любит, чтобы ее хвалили.
— Спокойной ночи, — сказал Сэм, направляясь к двери.
— Я скоро сдохну, правда?
Сэм замер на пороге, потом повернулся. Анджела снова спросила:
— Я сдохну без этой чертовой пересадки?
— Да, — наконец ответил он. — Риск, что ты умрешь, очень велик.
Он помедлил несколько секунд и добавил:
— Но этого не случится. Я тебе обещаю.
Пятая авеню, кофейня «Старбакс», 16.39
— Будьте добры, большой капучино и маффин с черникой.
— Одну минуту.
Выполняя заказ, Жюльет посмотрела в окно. Снегопад закончился, но город все еще оставался в плену холода и ветра.
— Вот, пожалуйста.
— Спасибо.
Жюльет украдкой взглянула на часы, висевшие на стене. Еще минута — и ее смена закончится.
— Эспрессо макиато и бутылку «Эвиана».
— Одну минуту.
Последняя клиентка, последняя рабочая смена, и через два дня — прощай, Нью-Йорк. Жюльет протянула заказ безупречной бизнес-леди, и та, даже не поблагодарив, повернулась к ней спиной.
Встречая на улице или в кафе таких обитательниц Нью-Йорка, Жюльет всегда разглядывала их с любопытством и завистью. Разве могла она соперничать с этими стройными целеустремленными женщинами, словно сошедшими со страниц модных журналов, которым известны все пароли и правила игры?
«Они — моя полная противоположность, — думала Жюльет. — Блестящие, спортивные, решительные. Они держатся уверенно, знают, как подчеркнуть свои достоинства, умеют играть в эти игры…»
И кроме того, все они были financially secure. То есть у них была хорошая работа и приличная зарплата.
Жюльет вышла в подсобное помещение, переоделась и вернулась в зал, немного разочарованная тем, что никто из тех, с кем она работала, не пожелал ей good luck на прощание. Она помахала рукой девушке, стоявшей за стойкой, но та в ответ едва кивнула. «Я что, невидимка?»
Жюльет в последний раз прошла через длинный зал. Она уже открыла дверь на улицу, когда кто-то окликнул ее по-французски:
— Мадемуазель!
Жюльет обернулась и за столиком у окна увидела седого мужчину с аккуратной бородкой. Все в его облике дышало силой. Он был немолод, но так широкоплеч и высок, что мебель в кафе казалась кукольной. Жюльет знала его. Он иногда заходил сюда поздно вечером. Временами, когда управляющего не было на месте, Жюльет разрешала ему войти вместе с собакой, огромным черным догом, отзывавшимся на странную кличку: Куджо.
— Я пришел попрощаться с вами, Жюльет. Я понял, что вы скоро уезжаете во Францию.
— Как вы узнали?
— Просто услышал, — ответил он.
Ей было спокойно рядом с ним, и в то же время в нем было что-то пугающее. Странное ощущение.
— Я позволил себе заказать для вас горячий сидр, — сказал он, указывая на стоящий перед ним стакан.
Жюльет остолбенела. Похоже, этот незнакомец прекрасно ее знает, но ведь за все это время она перекинулась с ним всего парой слов!
— Посидите со мной минутку, — предложил он.
Жюльет помедлила, глядя ему в глаза, но не увидела в них ничего угрожающего. Только доброжелательность и усталость. Огромную усталость. И еще в них словно пылал какой-то внутренний огонь.
В конце концов она решила сесть за его столик. Мужчина знал, что эта девушка была нерешительной и ранимой, хотя выглядела веселой и энергичной. Он бы предпочел не вмешиваться. Но времени оставалось мало. Его жизнь была сложной, дни очень длинными, а работа не всегда приятной. И он сразу перешел к делу.
— Вы думаете, что ваша жизнь не удалась, но вы ошибаетесь.
— Почему вы мне это говорите?
— Потому что вы сами об этом думаете каждое утро, стоя перед зеркалом.
Жюльет отпрянула.
— Откуда вы знаете, что…
Но он не дал ей договорить.
— Нью-Йорк — очень жестокий город, — продолжил он.
— Да, это правда, — согласилась Жюльет. — Каждый бежит по своим делам, никому ни до кого нет дела. Тут всегда давка, как в метро, но все очень одиноки.
— Верно, — ответил он, разводя руками. — Этот мир таков, тут уж ничего не поделаешь, хоть нам и хочется, чтобы он был справедлив и чтобы у хороших людей все было хорошо.
Он помолчал немного и снова заговорил:
— Жюльет, вы хороший человек. Я как-то видел, что вы обслужили человека, которому не хватило денег расплатиться, хотя прекрасно знали, что у вас вычтут из жалованья.
— Но это же такая мелочь. Это пустяки, — пожала плечами Жюльет.
— Да,