— Молодец, сынок! — говорил он и подмигивал дисе: — Видишь, Наго, какой у нас помощник растет?
И диса тоже ласково улыбалась, забывая о том, что еще минуту назад журила меня за озорство.
А когда я вручал отцу конверт из Москвы, надписанный крупным прямым почерком, всякий раз получал от него гуфапшэ[6] — мелочь на сласти. Однажды я спросил у отца:
— Дóта, — этим ласковым уменьшительным именем я любил называть его, — почему ты одариваешь меня, когда получаешь эти письма?
— Они от моего московского друга, сынок. В них бывают очень важные для меня вести.
Отец рассказал, что он вместе со своим московским другом ищет и собирает сказки и предания, которые содержат драгоценные крупинки народной мудрости и подлинной поэзии.
— А теперь, — сказал отец, — мы хотим соединить их в одно блистающее ожерелье, в золотой венок — в книгу. Люди прочтут ее и узнают о жизни нашего народа, о его прошлом. Его мечты о будущем…
— Дота! — нетерпеливо воскликнул я. — А мне можно прибавить к вашим сказкам свои? Я ведь много их знаю…
— Конечно! Вот пойдешь в школу, научишься читать и писать по-русски, запишешь свои сказки и пошлешь их Леониду Петровичу.
— А почему Леониду Петровичу? Он кто?
— Наш родственник, сынок, — проникновенно сказал дота. — Наш ныбжэ́гу блáга — родственник по дружбе.
— А-а-а… — протянул я. — А я-то думал, что у нас в Москве настоящий, кровный родственник!
Увидев мое разочарование, отец поспешил разъяснить, что родство по дружбе — это особое, замечательное родство: здесь люди связаны между собой самым главным в жизни — общим трудом, общей борьбой.
— Крылья такого родства помогают человеку лететь и в грозу, и в бурю. Никогда не забывай этого, — закончил дота.
Тогда я, конечно, не понял всего значения его слов. Но не забыл их!
Диса подошла ко мне, погладила по голове и, тяжело вздохнув, тихо сказала:
— Может быть, Ахмед, я поступаю плохо, но не могу отпустить тебя.
Я и сам понимал, что без меня ей будет трудно, и не пытался возражать.
— Все еще война… — в раздумье продолжала мать. — А ты так далеко… в Москву… Нет, не могу, не могу, сынок!
А мне вдруг захотелось, ой как захотелось в Москву, к Леониду Петровичу, которого так уважал и любил мой отец, к нашему ныбжэгу блага, чьи письма доставляли когда-то столько радости отцу. Мне захотелось прокатиться в московском трамвае, побывать в знаменитом парке культуры, где, как рассказывал дота, такие диковинки, такие развлечения! Комната смеха, «чертово колесо», парашютная вышка…
Но я… я единственный в доме «носящий шапку» и не могу, не имею права уехать от дисы!..
Дрова на рынке стало сбывать труднее, наши заработки уменьшились. А вот на плетни спрос был большой, за них давали хорошую цену. И мы, ребята, принялись за новое дело под водительством Черного Коротыша — Эльдара.
В тот день мы отправились в лес, как всегда ранним утром. Работали без отдыха, но все равно не успели управиться. К вечеру наши плетни были готовы только наполовину. И мы решили заночевать в лесу. Выложив остатки своих чуреков и запивая сухой кукурузный хлеб холодной, родниковой водой, мы поужинали и легли спать, прижимаясь друг к другу.
Едва рассвело, Черный Коротыш закричал:
— Подъем! Считаю до десяти: кто не встанет — головой в родник!
Эльдар всегда исполнял свои угрозы, и, чтобы зря не рисковать, мы быстро повскакали и немедля принялись за работу. Промерзшие за ночь хворостины не слушались, ломались, выпячивались наружу. Но это не особенно огорчало нас: мы знали, что и на такие несовершенные плетни покупатели найдутся. Работали мы увлеченно, соревнуясь, и часам к одиннадцати утра каждый из нас закончил свой плетень. Отойдя в сторону, мы с видом знатоков осмотрели готовую продукцию. Не обошлось, конечно, без насмешек друг над другом, но, в общем, все были довольны.
Плести плетень — дело не мальчишеское, а мужское. И поскольку мы справились с ним, я готов уже был уверовать, что мы взрослые.
Подрубив концы прутьев и сложив готовые плетни на тачки, мы обвязали их веревками. Потом каждый впрягся в свою тачку, и мы гуськом потянулись по неровной, ухабистой дороге. Веревки натирали плечи, врезались в тело, а тут еще расщедрившееся весеннее солнце!.. Напрягая все силы, мы старались не отставать друг от друга. Ведь мы были мужчины!
На этот раз я вернулся домой с самым большим заработком — с целой тридцаткой!
В комнате у нас сидел Герандоко. После демобилизации он снова стал директором нашей школы.
— Получай, диса! — сказал я с особенной гордостью, несмотря на страшную усталость.
К моему удивлению, мама молча взяла деньги, положила их на стол… И вдруг плечи ее дрогнули. Опять получалось, будто я сделал что-то не то. Я бросился к ней:
— Что случилось, диса?
Вместо нее ответил Герандоко:
— Ничего не случилось. Но где ты пропадал двое суток, Ахмед?
«Ну, если из-за этого — не беда», — подумал я и со всеми подробностями принялся рассказывать, где был и что делал.
— Нет, Ахмед, не тем, не тем, дорогой мой мальчик, ты занимаешься! — выслушав меня, сказал Герандоко.
— Как не тем? Разве я не должен кормить мать?
— Еще бы! — улыбнулся Герандоко. Обняв меня за плечи, он пристально посмотрел мне в глаза: — Ты не понял, Ахмед. Это я виноват: не так объяснил…
Мне трудно передать, как говорил Герандоко. Он горячо убеждал меня, что дорога, по которой я пошел, не ведет к добру. Своим поведением я оскорбляю память отца. Ведь ему так хотелось, чтобы я стал настоящим человеком!
— Подумай сам, — говорил Герандоко, — вспомни, было ли хоть одно отцовское письмо с фронта, в котором он не спрашивал бы о твоей учебе, о твоих успехах и не высказывал бы желания видеть тебя отличником?
— Конечно, нет.
— Вот что, — решительно сказал Герандоко, — с завтрашнего дня — за парту!
— А на что мы будем покупать хлеб? — возразил я.
— Похвально, что ты беспокоишься о доме, но пусть это будет не твоей заботой.
— А кто же…
— Вот… — перебила меня диса, показывая на два туго набитых мешка. — Из колхоза привезли сегодня.
— Из колхоза? — удивился я. — Но мы же не колхозники! Мой отец был учителем.
— Народ не забывает тех, кто заслужил его уважение. И об их семьях не забывает, — сказал Герандоко.
Я подбежал к мешкам. В одном была кукурузная мука, в другом — картошка…
— Диса, свари, пожалуйста, картошки, испеки чуреков!.. — закричал я, радуясь, что наконец смогу досыта наесться.
Мать всплеснула руками и, охая, что до сих пор не накормила меня, принялась хлопотать у очага.
— Теперь мы и пенсию будем получать, Ахмед, — говорила диса. — Герандоко помог оформить ее. Не пропадем, только учись, сынок, учись…
— Не беспокойся, Наго: он