— Знаю, извините.
— Еду уже унесли. Все остыло. — Она поднимает глаза и складывает на груди руки в резиновых перчатках.
— А я люблю холодное, — выдавливаю свою лучшую идиотскую улыбочку.
Женщина качает головой.
— Хорошо, когда аппетит есть, а то такие тощие. В журналах пишут, что вы себя голодом морите, как девчонки.
— Ну, это не про меня.
В желудке бурчит, и она смеется.
— Ладно, иди садись, принесу тебе тарелку. И печенье возьми.
Теперь я в ее глазах бедный голодный мальчик.
Еда в Уоллингфорде нормальная, не как в обычных школах. Печенье достаточно сладкое, и имбиря в нем хватает. Спагетти чуть теплые, конечно, зато с мясом и томатным соусом. Подбираю с тарелки остатки кусочком хлеба. К столу подходит Даника Вассерман.
— Можно присесть?
Смотрю на настенные часы.
— Скоро уже занятия.
Растрепанные темно-русые кудряшки забраны под деревянный обруч. На боку болтается холщовая сумка, утыканная значками: «ЕМ ТОЛЬКО ТОФУ», «ДОЛОЙ ВТОРУЮ ПОПРАВКУ» и «У МАСТЕРОВ ТОЖЕ ЕСТЬ ПРАВА».
— Ты на дискуссионный клуб не пришел.
— Ну да.
Данику я избегаю с самого появления в Уоллингфорде. Хамлю ей постоянно, хотя мне это совсем не нравится. А она еще и с Сэмом дружит, так что бегать от нее вдвойне сложно.
— Мама хочет с тобой поговорить. Утверждает, что ты на крышу неспроста полез — просил о помощи.
— Ну да. Именно поэтому и кричал: «Помогите!» Развлекаюсь-то я обычно по-другому.
Фыркает раздраженно. Вассерманы входят в число основателей юридического сообщества, которое пытается опять сделать работу мастеров легальной, ужесточив наказания за серьезные проклятия. По телевизору как-то показывали ее мамашу: сидела в своем кабинете (Принстон, кирпичный домик, цветущий садик и все такое) и рассказывала, что, даже несмотря на запрет, на свадьбы и крещения всегда зовут мастера удачи. Говорила, что магия может быть полезной, а запрет на легальное использование способностей лишь помогает криминальным сообществам. Призналась, что сама мастер. Ничего такую речь толкнула. Очень опасную речь.
— Мама все время общается с мастерами. Занимается проблемами, с которыми сталкиваются их дети.
— Да знаю-знаю. Послушай, Даника, я и в прошлом году в ваш клуб поддержки мастеров не вступил, и сейчас впутываться не хочу. Я не мастер, и мне плевать, мастер ли ты. Хочешь кого-нибудь завербовать или там спасти — поищи в другом месте. С твоей матерью тоже встречаться не собираюсь.
Не уходит.
— Я не мастер. Совсем нет. Просто хочу…
— Да какая разница. Сказал же — мне плевать.
— Плевать, что в Южной Корее мастеров вылавливают и расстреливают, как животных? Что здесь, в Штатах, их законодательно фактически вынуждают работать на преступные синдикаты? Тебе на все это наплевать?
— Да, наплевать.
В дверях столовой возникает Валерио. Даника хватает сумку и поспешно удаляется. Конечно, зачем ей рисковать — еще выговор вкатают за прогул. По пути оборачивается и смотрит на меня разочарованно-озабоченно. Гадко получилось.
Запихиваю в рот последний кусок и встаю.
— Мои поздравления, мистер Шарп. Сегодня вы спите в своей комнате.
Киваю, прожевывая хлеб. Может, все-таки оставят в школе, если сумею эту ночь продержаться?
— Учтите, пес завуча сторожит в коридоре. Решите прогуляться посреди ночи — поднимет лай. Так что не высовывайтесь подобру-поздорову, в туалет в том числе. Понятно?
Сглатываю.
— Да, сэр.
— Идите к себе и делайте уроки.
— Конечно. Уже иду. Спасибо, сэр.
Обычно-то я всегда возвращаюсь из столовой в компании, а сейчас вот бреду один. Повсюду набухли почки, мыши летучие проносятся на фоне закатного неба, пахнет свежескошенной травой и дымом. Где-то жгут давно опавшие, гнилые листья, оставшиеся с зимы.
Сэм склонился над столом и выводит какие-то каракули в тетради по физике. Наушники нацепил, повернулся медвежьей спиной к двери и даже не оборачивается, когда я шлепаюсь на кровать. Обычно у нас всего часа три на домашнее задание, а потом еще два часа занятий. Так что если хочешь поразвлечься после полдесятого вечера, приходится в этот перерыв усиленно зубрить. Вряд ли Сэму задали по физике нарисовать большеглазую зомби-девицу, которая откусывает голову Джеймсу Пейджу, одному подонку из двенадцатого класса. А было бы здорово, я бы такого физика зауважал.
Достаю из рюкзака учебники и принимаюсь за тригонометрию. Карандаш бессмысленно скользит по бумаге, ничего путного из урока не помню. Лучше почитаю мифологию. Что-то там про Олимп, какие-то очередные перипетии в их сумасшедшей древнегреческой семейке. Гера дурит мозги беременной подружке мужа Семеле, и та уговаривает Зевса явиться ей во всей красе. Тот, конечно, знает, что этим убьет девчушку, и все равно соглашается. Показывает дурочке небо в алмазах, а потом вырезает из обуглившегося тела младенца Диониса и зашивает в собственное бедро. Неудивительно, что тот потом пил не переставая. Дочитываю до того момента, как маленького Диониса переодевают в девочку (чтоб от Геры уберечь, ну да), и тут раздается стук в дверь.
— Что такое? — Сэм вынимает наушник и разворачивается на стуле.
— Тебя к телефону. — Вошедший Кайл обращается ко мне.
Наверное, пока не появились мобильники, студентам приходилось вечно откладывать четвертаки, чтобы звонить домой с телефона-автомата. Такие агрегаты висят в общежитиях на каждом этаже, их не снимают, несмотря на эпизодические ночные звонки разных шизиков. Иногда это старье оказывается полезным. В основном родители звонят, когда чадо на эсэмэски не отвечает, потому что аккумулятор сел. Или вот моя мама из тюрьмы.
Знакомая тяжесть черной телефонной трубки.
— Алло.
— Я просто тебя не узнаю. Ты в этой школе повредился умом. Зачем на крышу полез?
Вообще-то маме не положено звонить из тюрьмы на телефон-автомат. Но как-то она ухитряется Сначала звонит невестке, а Маура перенаправляет вызов мне или кому-нибудь еще. Адвокату. Филипу. Баррону. А потом оплачивает счет.
Разумеется, можно так и на мобильник звонить, но мама твердо верит, что все разговоры по мобильнику прослушивает некая злобная правительственная организация поэтому всегда использует телефон-автомат.
— Со мной все в порядке. Спасибо, что звонишь.
Снова вспоминаю, что утром приедет Филип. Вот бы он не явился, и все спустили бы на тормозах. Нереально, конечно.
— Спасибо, что звоню? Я же твоя мать! Я должна быть рядом! Как несправедливо, что приходится торчать здесь. Ты бы не разгуливал по крышам, если бы жил в нормальной семье, с матерью. Я предупреждала судью, что так и получится, если меня запрут. Ну не прямо так, конечно. Но все равно предупреждала.
Поговорить мама любит. Иногда так и мычишь все время, и ни одного слова вставить не удается. Сейчас особенно: она ведь далеко, не дотронется, не заставит плакать от отчаяния, только и может, что говорить.
Магия эмоций — очень сильная магия.
— Послушай, отправляйся домой с Филипом. Наконец-то будешь среди своих. В безопасности.
Среди своих. Среди мастеров. Но я-то не мастер. Единственный в семье. Закрываю трубку ладонью.
— Мне грозит опасность?
— Конечно же нет. Не мели чепухи. Я такое письмо чудесное получила от того графа. Хочет отправиться со