Наконец к отелю подъезжает мой старенький ржавый «мерседес». Мать что-то отдает швейцару, берет у него ключи, а я забираюсь на пассажирское сиденье, которое так нагрелось, что обжигает ноги даже сквозь джинсы.
Как только мы отъезжаем, она принимается вопить:
– Зачем ты открыл дверь? Почему не посмотрел в глазок? Не спросил, кто это?
Так громко, что я вздрагиваю от боли.
– Кассель, ты что, совсем дурачок? Я разве тебя этому учила?
Правильно. Я поступил опрометчиво. Глупо. Чересчур расслабился в своей частной школе. Именно такие грубые ошибки и отличают любителей от приличных мошенников. К тому же мама находится под влиянием отдачи и поэтому эмоционально неуравновешенна. Она и в обычной-то ситуации не очень уравновешенна, а из-за колдовства получается еще хуже. Колдовство в сочетании с яростью – тут ничего нельзя поделать, надо просто переждать.
В детстве такое случалось частенько, но мать довольно долго пробыла в тюрьме, и я успел забыть, как сильно она может разойтись.
– Ты совсем дурачок? – она переходит на визг. – Отвечай!
– Прекрати, – закрыв глаза, я прислоняюсь лбом к оконному стеклу. – Пожалуйста, прекрати. И извини меня, я не хотел.
– Черта с два, – теперь в ее голосе злоба и уверенность. – Таких идиотов не бывает. Ты это специально! Хотел, чтобы у меня ничего не вышло.
– Да брось. Я просто не подумал. Мне, правда, жаль. Послушай, это же я в результате схлопотал шишку. Ну и что, ну пришлось нам уехать из Атлантик-Сити – через неделю уехали бы в любом случае, мне ведь надо в школу.
– Ты это специально, из-за Лилы, – мама смотрит на дорогу, а ее глаза метают молнии. – Все еще злишься.
Лила. Мой лучший друг. Я думал, что убил ее.
– Я не собираюсь ее обсуждать. Во всяком случае, не с тобой, – рявкаю я в ответ.
Вспоминаю выразительную улыбку Лилы, как ползли наверх уголки ее губ. Вспоминаю, как она лежала на кровати и тянулась ко мне.
Одним прикосновением мама заставила Лилу меня полюбить. И тем самым отняла ее у меня навсегда.
– Больная мозоль? – в материнском голосе злобная радость. – Удивительно, ты и правда думал, что приглянулся дочери Захарова.
– Замолчи.
– Дурачок, простофиля, она тебя использовала. Кассель, да она бы на тебя и не взглянула после всего, что произошло. Ты бы напоминал ей о Барроне и о пережитом унижении, только и всего.
– А мне плевать, – руки у меня трясутся. – Лучше так, чем…
Чем старательно избегать Лилу и ждать, когда ослабнет проклятие. Ждать и бояться, как она потом на меня посмотрит.
Лила желает меня, но это не любовь, а пародия. Жестокая насмешка.
А я так ее хотел, что почти готов был забыть об этом.
– Я оказала тебе услугу. Тебе следовало бы меня поблагодарить. Преподнесла Лилу на блюдечке с голубой каемочкой, без меня ты бы ее в жизни не получил.
Я резко и отрывисто смеюсь.
– Поблагодарить? Держи карман шире.
– Не смей так со мной разговаривать, – кричит мать и отвешивает мне пощечину, изо всей силы.
Моя и без того несчастная голова бьется о стекло. В глазах все меркнет, под веками вспыхивают цветные пятна.
– Останови.
К горлу подступает тошнота.
– Прости меня, – теперь голос нежный и ласковый. – Я не хотела. Ты как?
Мир кренится.
– Ты должна остановить машину.
– Наверное, тебе сейчас кажется, что лучше идти пешком, чем ехать со мной в одной машине. Но если травма действительно серьезная, то…
– Останови! – кричу я таким голосом, что она все-таки слушается.
«Мерседес» резко сворачивает к обочине, и мама ударяет по тормозам. Я вываливаюсь из автомобиля прямо на ходу.
Как раз вовремя – меня тут же выворачивает на траву.
Надеюсь, в Веллингфорде нас не заставят писать сочинение на тему «Как я провел лето».
Глава вторая
Я ставлю свой «Бенц» на стоянку для двенадцатиклассников – совсем близко от общежития, что приятно, ведь ученикам начальных классов старшей школы приходится оставлять машины черт знает где. Легкое чувство самодовольства быстро сменяется тревогой: когда я глушу двигатель, «мерседес» издает странное металлическое покашливание, будто собирается отдать концы. Я выхожу и уныло пинаю шину. Хотел его починить, но из-за мамы руки до ремонта так и не дошли.
Сумки пока пусть полежат в багажнике. Я иду через кампус к большому кирпичному зданию учебного центра Финке.
Над дверьми красуется написанный от руки плакат: «Приветствуем новичков-девятиклассников!». Легкий ветерок шелестит листьями деревьев, а меня наполняет тоска по тому, что я еще не успел потерять.
В холле за столом мисс Нойз роется в ящиках с картами-пропусками и выдает ученикам папки с необходимой информацией и документами. Две смутно знакомые десятиклассницы обнимаются, громко визжа от радости, но потом замечают меня и переходят на шепот. Что-то там про «самоубийство», «в одних трусах» и «милашка». Я ускоряю шаг.
Прыщавая, трясущаяся от страха девчонка как раз получила ключи от комнаты в общежитии. Намертво вцепилась в своего папашу, словно без него тут же пропадет. Наверняка первый раз очутилась так далеко от дома. Мне и жалко ее, и одновременно немного завидно. Подходит моя очередь.
– Добрый день, мисс Нойз. Как у вас дела?
– Кассель Шарп! – учительница поднимает голову и улыбается. – Я так рада, что теперь вы снова живете в кампусе.
Она вручает мне папку и сообщает номер комнаты. Ученикам выпускного класса полагаются не только лучшая парковка и, по нелепым школьным правилам, собственный газон (правда-правда, он так и называется – «газон двенадцатого класса»), но и лучшие комнаты. Моя вроде как на первом этаже. Наверное, в администрации все еще психуют и не хотят селить меня наверху из-за того случая на крыше.
– Я тоже рад, – и это чистая правда: я очень рад своему возвращению. – А Сэм Ю уже зарегистрировался?
Мисс Нойз просматривает пропуска.
– Нет, вы его опередили.
Мы с Сэмом соседи по комнате с десятого класса, но подружились по-настоящему только в конце прошлого года. Дружить я, на самом деле, не очень-то умею, но стараюсь.
– Спасибо. До свидания.
Занятия начнутся завтра, а сегодня вечером, как обычно, устроят общее собрание. Директриса Норткатт и завуч Уортон будут распинаться, какие мы способные и талантливые, и прочитают лекцию про школьные правила: мол, надо их соблюдать для нашего же блага. Все это даже приятно.
– Постарайтесь не влипнуть в какие-нибудь неприятности, – улыбка у мисс Нойз лукавая, но голос серьезный – вряд ли она так всех учеников напутствует.
– Конечно.
Вернувшись на парковку, я вытаскиваю из багажника вещи. Там куча всего. Мама старательно делала вид, что мы с ней вовсе и не ссорились никогда, и на день Труда[1] накупила дорогущих подарков – вроде как заглаживала вину за несуществующую ссору. Теперь я – счастливый обладатель новенького айпода, модной кожаной куртки, как у пилотов ВВС, и ноутбука. За ноутбук она расплачивалась кредиткой Клайда Остина, я в этом почти уверен, хоть и притворился, что ничего не заметил.