А ещё Нэнси дружила чуть ли не со всеми контрабандистами на Ривьере. У них на столе всегда было свежее мясо, которым они делились с друзьями, у которых не было ни связей, ни денег. За последний год Анри не мог вспомнить ни дня, когда они с Нэнси ели одни.
В дверь постучали.
– Что? – резко спросил он, решив, что сестра собралась с духом и хочет нанести последний удар.
Внутрь, как кошка, скользнула Нэнси. Она пробыла в доме всего каких-то десять минут – и вот её волосы уже завиты и убраны наверх, обрамляя сердцевидное лицо, вишнёвая помада оттеняет белую напудренную кожу, а голубое платье облегает и подчеркивает округлые формы груди и бёдер.
– Теперь ты всегда будешь так приветствовать меня, когда я буду стучать в твою комнату, Анри?
Он пошёл ей навстречу с сияющими глазами, но она выставила вперёд руку.
– Не порти мне вид, чудовище! Я просто хотела сказать, что уже готова стать добропорядочной женщиной. Если, конечно, тебя не отговорила Габриэль, – подмигнула она ему. – Признаюсь, я только что видела, как она сморкается внизу в платок, и поняла, что у неё ничего не вышло.
Он положил руки ей на бёдра, ощущая, как движется её тело под тонким шёлком, но от поцелуя воздержался.
– Как ты могла куда-то уйти сегодня, Нэнси? Посреди этого ада! В день собственной свадьбы!
Она тронула его за щёку.
– Прости. Не рычи на меня, Старый Медведь. Это было важно – по крайней мере, для меня. Сейчас-то я дома.
– Ты видела новые плакаты с обещанием сотни тысяч за Белую Мышь? Похоже, твой фокус с освобождением пленных из Пюже не прошёл незамеченным.
– Это того стоило, – сказала она, аккуратно снимая с бёдер его руки, чтобы не помять тончайший и невероятно дорогой шёлк. – Теперь эти мужчины смогут принести пользу. Хотя один британский лётчик вёл себя, как шило в заднице. Всё время жаловался, что кормят плохо и в квартире тесно. И это притом, что мы все, рискуя попасть под расстрел, спасали его несчастный зад.
Анри отошёл от неё. Габриэль часто рассказывала ему про женщин, которых он мог выбрать себе в жёны, – красивых, элегантных, послушных француженок. Тихие домоседки, они бы прилежно вели хозяйство, но, когда он думал о Нэнси, её горячем темпераменте, резкости, отказе поддаваться на угрозы, остальные женщины переставали для него существовать. Она боролась против всего мира в ближнем бое, как профессиональный боксёр. Смешение этих образов – побитого амбала и красивой молодой женщины в голубом шёлковом платье с яркой помадой на губах – рассмешило его и вызвало недоумевающий взгляд Нэнси.
– Имя «Белая Мышь» не подходит тебе, Нэнси. Ты – львица. Ну что, пойдём поженимся?
Он надел смокинг, и она подошла к нему поправить галстук. От её тёплой кожи пахло духами Шанель.
– Да, месье Фиокка. Пойдём.
Празднование в «Отель-дю-Лувр-э-Пэ» удалось на славу. Даже кислые взгляды родственников Анри не могли омрачить искрящуюся радость этого события. Если кто из гостей и задавался вопросом, как новоиспечённой мадам Фиокка удалось прибрать к рукам такое несметное богатство, они держали свои мысли при себе и с головой погрузились в серьёзное занятие – получение удовольствия.
Нэнси была решительно счастлива. Она знала, что о свадебном торжестве будет говорить весь город, и хотела, чтобы Анри мог им гордиться. Каждый час, который она потратила на споры с шеф-поварами, флористами и портными, оправдал себя. Получи, Марсель! Под столом в банкетном зале, покрытым позолотой, она вложила свою руку в его. В этот момент он обменивался шутками с управляющим своей кораблестроительной фабрики и не смотрел на неё, но сжал кончики пальцев и погладил большим пальцем её ладонь. Это прикосновение заставило её трепетать.
– Мадам Фиокка, – услышала она чей-то голос. Это был Бернар, метрдотель и один из самых близких друзей Нэнси. Он сделал шаг назад, пропуская официанта, который установил на подставке у её локтя серебряное ведро со льдом и поставил перед Нэнси и Анри чистые бокалы, а потом поднял изо льда охлаждённую бутылку, продемонстрировал ей и, получив кивок, открыл её – профессионально, без выстрела – и наполнил их бокалы.
Анри повернулся, увидел этикетку и громко рассмеялся.
– Как тебе это удалось, Нэнси?
– Я же сказала тебе, что отлучалась сегодня по очень важному делу, Старый Медведь.
Он покачал головой, принял из рук Бернара бокал и через силу улыбнулся.
Нэнси встала и постучала вилкой по бокалу с шампанским. Краем глаза она заметила, как Габриэль и её столь же не расположенный к ней отец напряглись. Невеста будет говорить тост на собственной свадьбе? Шок, это ни в какие рамки! А вот и да, Нэнси будет говорить тост.
– А ну-ка, потише, черти! – Она замахала рукой, и дирижёр одним движением оборвал музыкантов прямо посередине номера, а гости, хихикая, начали шикать друг на друга. Нэнси подняла свой бокал.
– Спасибо! Что ж, мой отец не смог сегодня приехать, но он шлёт большой привет из Сиднея, – что крайне маловероятно, потому что она не видела его с пятилетнего возраста. – А мою мать мы не приглашали. Если бы вы были с ней знакомы, то поняли бы, что это мой подарок всем вам. – Злобная сгорбившаяся женщина, и их дом был ей под стать. В одной руке у неё всегда была Библия, а в другой – трость. Да чтоб она сгнила. – Поэтому я попробую сама произнести приличествующий тост. Сегодняшним вечером я хочу произнести тост за моего мужа, – тут она сделала паузу, давая возможность прозвучать возгласам и свистам поддержки, – с бокалом Krug 1928 года, потому что именно его он заказал в вечер нашего знакомства, когда Франция ещё была свободна. Но пусть идёт война, пусть нацисты ходят по нашим улицам, но в этот вечер я хочу вам сказать вот что: пока мы свободны в своих сердцах, Франция – свободна. Анри, я знаю, что