Маня кивнула. Я перевел взгляд, и лицо на экране показалось мне странно знакомым.
— Она на кого-то похожа, — сказал я. — Она похожа на вас.
— Неудивительно, мы родные сестры.
(Промелькнула первая тайна этой необычной семьи.)
— А почему Глан?
— Папа не позволил бы позорить нашу фамилию. Юла преклоняется перед Гамсуном.
— А, лейтенант Глан.
— Юла «Пана» знает чуть не наизусть.
Юла. Очень мило и смешно.
Девица в телевизоре, между тем, говорила: «Блаженство кротких и нищих духом — оригинально, чудно, блеск!» — «Оригинально!» — отрывисто вторил кокетливый брюнет. — «Невинность, девственность — уродство или юродство? Впрочем, это все не про нас». — «Не про нас! Творцам приходится, хотя бы в воображении, проживать изощренности своих персонажей. Как вам, такой юной, это удается?» — «Сама удивляюсь!» — Девушка беспечно рассмеялась, брюнет настаивал: «Вы умеете соединить как будто несоединимое: мистическая эротика… или эротическая мистика… Это нечто!» — «Так это не я сочиняю, — со смехом заявила Юлия Глан, — а мой гений, мой Ангел-хранитель». — «Вы намекаете — демон-искуситель?» — «Вы намекаете — я продала кое-кому душу? Как старомодно!» Уже посмеивались оба. — «Вот ведь чувствуется, Юленька, что у вас богатый опыт!» — «По жизни я человек скромный, пустое место, не по моей воле вдруг загорается божественный огонь». — «Вы серьезно?» — игриво усомнился ведущий передачи «Русский Логос». — «Да, представьте себе!» — «Пусть это представят тысячи ваших поклонников, которые сейчас нас смотрят в прямом эфире. Но прежде чем мы поговорим о романах Юлии Глан, получивших престижные премии в Париже и в Москве — Бункера и Антибункера — рекламная пауза!»
Маня нажала на пульт, в наступившей тишине я услышал свой голос:
— Что же она пишет? — мне было нехорошо (физически) и страшно (метафизически).
— Порнографию, — был ответ.
Я обернулся: это сказал отец. И уточнил:
— Хуже чем порнографию.
Они все стояли в полумраке прихожей, светотени от экрана пробегали по лицам; подумалось: суд присяжных.
— Тогда ее надо остановить.
— Каким образом?
— Я поговорю с ней.
— Да вам-то что за дело? Кто вы такой?
Платон Михайлович, опередив журналиста Страстова, выступил: внук, мол, и наследник адмирала Черкасова, писавшего морские повести. «А, помню, порядочный человек», — кивнул Старцев; из телевизора донеслось: «Тайна моего творчества…»
— Выключи!
— Папа, надо же узнать эту тайну.
— Я прошу тебя.
Маня послушалась, мы — почему-то парами под конвоем «живого классика» — вернулись в выпивальную комнату и выпили. Тимур, закусывая соленым огурчиком, произнес примирительно (или, напротив, провокационно):
— Как это ни прискорбно по высшему счету, Федор Афанасьевич, свидетельством ее правильной линии является все возрастающий успех в цивилизованном мире. Ведь непрерывные переиздания…
— Дешевка! Реклама! — бросил Старцев, а Джон Ильич взвился, как застоявшийся конь:
— Вот уж не дешевка! (Я понял подоплеку его скандального появления.) Не буду называть цифр, не буду, под раскаленным утюгом не буду! — замахал руками. — Каждый роман обошелся в копеечку, но каждая копеечка вернулась с детками. Особенно «Двуличный ангел», который получил Анти…
— Да знаем! — повела Тихомирова дымящейся сигаретой в левой руке и осушила бокал красного вина; ленивые жесты, ленивая поза полного тела; но эта ее безмятежность показалась мне обманчивой из-за сверкающих беспокойных глаз. — Копеечная культура.
И Юлий Громов (какой-то то ли «левый», то ли… словом, скандальное имя, тоже на слуху) подал строгий голос:
— Ладушка, это нормально: попса для плебса. Посвященные ее не читают.
— Не знаю, кто тут и во что посвящен… — начал хозяин скептически, но Покровский, сосед мой по площадке, страстно перебил:
— Вы все не о том спорите! Дело не в эстетике, а в этике. Пишет Юленька превосходно, но тем вернее губит свою душу.
— Ой-ой-ой, какие мы нежные! — передразнил трепетную интонацию Платона
Михайловича издатель. — Вы не умеете, а она умеет.
— Что умеет?
— Продать.
— Вот именно! Она профанирует христианские мотивы. Вы не понимаете, что ее ждет там?
— Где? — удивился Джон Ильич.
— В посмертии.
— Слыхали! — отмахнулся издатель. — Ваш плачевный журнальчик народ пугает. Юла в эти детские страшилки не верит. А если поверит, — он пожал плечами, — успеет замолить грехи, молода. Гениальный ребенок.
Я спросил:
— А если не успеет?
Присутствующие уставились на меня; вопрос мой и правда прозвучал как-то зловеще; дурнота, охватившая во время «Русского Логоса», еще не прошла.
— Вы что имеете в виду? — уточнил Старцев.
— Ничего конкретного. Хотя…
— Вы знакомы с Юлией?
— Сейчас в первый раз увидел.
— Так не каркайте!
— Папочка! — Маня глядела на меня, приоткрыв рот, с видом испуганного ребенка. — Почему вы сказали, что сестра не успеет спастись?
— Я только предположил… очень глупо, простите.
— Нет, скажите, пожалуйста.
— Несмотря на самоуверенные манеры, Юлия Глан производит жалкое впечатление. Так мне показалось.
— Жалкое! — хохотнул Джон Ильич. — Да вы знаете, сколько она зарабатывает?
Старцев — раздражаясь:
— Помолчите! — и ко мне: — Что еще вам показалось?
— Что ей грозит опасность.
— Чушь! — оборвал он. — Вы видите по ящику, как молоденькая дура несет чушь, и выступаете с такими претенциозными предсказаниями… Какого рода опасность?
«Смерть», — хотел сказать я, но не решился.
— Вдруг стало страшно за нее.
В последовавшей паузе кто закурил, кто выпил, а Тихомирова промолвила:
— Вы стремитесь нас заинтриговать или действительно имеете дар?
— Какой дар?
— Предчувствовать смерть.
— Разве я произнес это слово?.. Извините, я редко пью, вот и разыгралось воображение.
Не хотелось их пугать, да и можно разве внятно выразить тот промельк ужаса, что испытал я, когда глядел на экран?.. Мне самому была непонятна его природа.
— Все-таки хотелось бы поговорить. Кто-нибудь знает, как связаться с вашей дочерью?
— Кто-нибудь знает, — отчеканил Старцев. — Но не мы. Уже два года она с нами не живет.
Издатель проворчал:
— Молодой человек, откуда мне знать ваши намерения? Я рисковать не хочу.
— Еще бы! — подхватил фотокор лукаво. — А вдруг внук адмирала распропагандирует курочку, несущую вам золотых деток?
Наутро мне позвонила Маня и дала телефон Юлии Глан.
Пурпурная комната
Я представился и сразу сказал, что узнал номер от сестры; это подействовало: Юлия назначила встречу в тот же день в Доме литераторов. Когда-то я бывал там с дедом и запомнил, что кого попало в писательские палаты не пропустят, и ждал у входа под железным навесом. Шел дождь, Большая Никитская лаково блестела мостовой, когда подъехало такси, выпорхнула из него писательница (никак это громоздкое слово к ней не подходило!), девушка в шикарном светло-сиреневом плаще, подошла — мокрый порыв ветра вдруг обдал меня иноземным ароматом — и спросила:
— Вы — Алексей?
И мы проникли без проблем в самое нутро цитадели — двухсветный Дубовый зал, почти пустой в неурочный час. Юноше официанту (южнорусской внешности, этакий гарсон) она сказала:
— Вадик, мне как обычно. А вы что будете?
— Чашку кофе принесите, пожалуйста.
— Да ладно, я плачу. Что?
— Кофе.
— Окей. Вас мои послали?
— Нет. Вчера я был у Федора Афанасьевича на юбилее.
— На каком еще юбилее?
— Тридцатипятилетие литературной деятельности.
— Тридцать пять лет, с ума сойти! Знаете, а моя деятельность началась здесь.
— В ресторане?
— Забавно, правда? Вот за эти заветным столиком.
Гарсон принес крошечную чашечку кофе, пирожные, бутылку красного