Так что на всех торжественных встречах в больших и малых городах по пути, молебнах и тому подобных мероприятиях, принц был в немецкой одежде. Подданные, впрочем, восприняли подобный наряд с пониманием. Все-таки царевич прибыл из неметчины, и в чем же еще ему там было ходить?
Государь, правда, хмурился, но виду не подавал, а когда пришло время для торжественного въезда в Москву, усадил Карла Густава в седло впереди себя и так, вместе с ним, въехал в свою столицу. Ночами уже подмораживало, да и днем было не особо тепло, так что царь накрыл своего наследника своим же плащом, скрыв таким образом от любопытных взглядов. Так они и проделали этот путь до Кремля. И вот не прошло и двух дней, а перед ним лежала его новая одежда. Непонятно было только, где и как с него успели снять мерку, а также как это все надевать. Хотя с рубахой и портами они разобрались быстро, но вот сапоги…
– Где же чулки? – озабоченно спросил принц. – Не надевать же их на босу ногу?
– Похоже, вам надо навертеть на ноги эти штуки, – пожал плечами Петер, показывая на два куска плотной, но мягкой ткани. – Я видел, как русские так делали.
– Ты думаешь?..
Тут дверь осторожно отворилась, и в горницу робко заглянул вихрастый парень. Увидев, что его подопечный уже не спит, спальник[5], а этот молодой человек был именно им, с достоинством поклонился, и что-то быстро затораторил.
– Ты что-нибудь понимаешь?.. – шепнул Петеру Карл Густав.
– Нет, мой принц, но, похоже, он может нам помочь.
– Доброго вам утречка, государь-царевич, – тарахтел тем временем молодой придворный. – А меня Тишкой кличут. Я к вашей милости приставлен для услужения, значит. Не угодно ли вашей милости сказать, с чем помочь?
– Вот, – жестом показал на свои затруднения мальчик.
– Чего? – переспросил сперва парень, но тут же сообразил. – Портянки намотать не получилось? Эх и темные же вы там, в неметчине! Ну да ничего, это горе поправимое. Смотрите.
С этими словами он споро стащил с себя один сапог, размотал портянку и тут же показал, как надо обуваться, и даже притопнул ногой, мол, видите, как удобно! Затем разложил один из кусков ткани на полу, не забыв похвалить его:
– Гляньте, какая красота, ну чистый аксамит[6]! Царевич, ты ножку-то ставь… не, не так, вот как надобно.
В общем, через минуту Карл Густав был обут, одет, замотан кушаком, и только голова оставалась непокрытой.
– Ваше высочество теперь настоящий русский, – хмыкнул Петер, ревниво косясь на спальника.
– Пожалуйте за мной, – поклонился тот царевичу, и мальчики двинулись следом.
Спальник привел их в большую горницу, или малый зал, где за накрытым столом сидели несколько человек, в одном из которых принц тут же узнал отца. Рядом с ним сидели: его воспитатель барон фон Гершов, царский телохранитель Корнилий Михальский и еще какой-то священник с совершенно седой бородой и изможденным лицом.
– Выспался? – улыбнулся я сыну.
– Да, отец.
– Ты голоден?
– Нет пока.
– А ты? – обернулся я к его приятелю.
– Я бы съел чего-нибудь, мой кайзер, – бойко отвечал тот, – но только чтобы не обидеть отказом ваше величество.
– Наш человек! – засмеялся я и велел Тихону: – Ну-ка принеси нам поесть, а то с утра маковой росинки во рту не было!
Парень тут же сорвался с места, только пятки засверкали, точнее, каблуки, а я продолжил, показывая на священника:
– Это отец Мелентий, мой духовник. Он будет наставлять тебя в истинной вере.
– Хорошо, отец.
– Эх, не по моим плечам ношу взваливаешь на меня, православный царь, – глухо отозвался иеромонах. – К тому же я слышал, его наставником в дороге был митрополит Филарет. Где мне с тем тягаться? Отпустил бы ты меня на покой, а…
– В дороге кто только его наставником не был, а парень до сих пор ни бельмеса не знает. Ни языка, ни молитв. Да и не слыхал я, чтобы Федор Никитич в прежние времена изрядным богословом был. Вот Мишу его хоть сейчас диаконом поставить можно…
– Не богохульствуй!
– И в мыслях не было. Только, я чаю, у митрополита сейчас и иных забот немало, где уж ему все поспеть. А ты муж ученый, латынь и немецкий ведаешь. Кого же, как не тебя? Нет, я, конечно, могу Игнатия из академии позвать…
– Как повелишь, государь, – тут же пошел на попятный Мелентий, давно смотревший косо в сторону бывшего иезуита.
– Вот и славно…
– А уж коли ты мне доверил сына своего к свету православия привести, ответствуй: отчего он сегодня на заутрене не был? Ты, к слову, тоже!
– Так это, батюшка… он же еще не нашей веры…
– И с таким родителем не скоро к ней придет! – едко усмехнулся иеромонах.
Тут, на наше счастье, появились слуги с подносами и стали уставлять стол для завтрака.
– Благослови нашу трапезу, отче! – попросил я.
– Отче наш, иже еси на небеси… – начал священник звучным, хорошо поставленным голосом.
После нее последовала «Слава и ныне», а только потом собственно молитва перед пищей «Христе Боже, благослови ястие и питие рабом Твоим». Мой духовник, как всегда, действовал строго по канону, ни на йоту не отступая от него. Если бы дело происходило после вечерни, то началось бы все с «Очи всех на Тя, Господи, уповают». Сам не пойму, когда я успел все это выучить и запомнить… ведь из походов вроде бы не вылезаю?
– Мне кажется, отец Мелентий – очень строгий наставник? – с тревогой спросил меня Карл Густав, когда мы вышли.
– У него была непростая жизнь и очень долгий путь к Богу, – согласился я. – Но он человек надежный и верный. Ему можно доверять. Ты понимаешь меня?
– Да, а чем мы сейчас займемся?
– Как я и обещал, поедем в Оружейную палату и в другие места. Ты не против?
– Нет. Только я хотел бы показать матушке и сестре свой новый костюм.
– Еще успеешь, а сейчас пора ехать. Кстати, где твоя шапка?
– Не знаю. Я нашел только это.
– Не изволь гневаться, царь-батюшка, – как черт из табакерки выскочил Тишка. – Вот, пожалуйста, все готово.
В руках у спальника были подбитый собольим мехом зимний кафтанчик и шапка, отороченная горностаем.
– Ну-ну, – хмыкнул я и, как только облачение закончилось, велел выходить.
– Это что, снег? – взвизгнул мальчишка, увидев, что за ночь земля покрылась белым покрывалом. – Петер, смотри – снег!
– И впрямь, – изумился тот и, не удержавшись, тут же слепил снежок.
Потом, видимо, сообразив, что при царе играть в снежки неприлично, спрятал его за спиной. Тем временем нам подали сани, запряженные тройкой. Мы с сыном и его приятелем сели в них, Михальский с фон Гершовым вскочили в седла, и кавалькада тронулась. Впереди и сзади нас скакал эскорт из людей Корнилия и Лелика.
– Руку еще не отморозил? – с усмешкой спросил я Петера, глядя, как он попеременно перекладывает ледяной комок из одной руки в другую и дышит на озябшую.
– Ой, – смутился тот.
– Сможешь попасть в того всадника? –