– Конечно, дорогая, я об этом не подумала… увидеть такое… Ты уж прости старуху.
Эльна растрогалась так, что на глазах выступили слезы. Эрика вежливо кивнула и поспешила откланяться.
Облегченно вздохнув, она продолжила путь к «Эве», остерегаясь в дальнейшем привлекать внимание любопытных дам. Но удача явно не была на ее стороне. Один за другим участливые жители Фьельбаки спешили выразить свои соболезнования, и лишь завидя впереди родительский дом, Эрика облегченно вздохнула. Правда, одна реплика прочно засела у нее в голове. Кто-то сказал, что вчера поздно вечером прибыли родители Алекс. Они остановились у сестры Биргит.
Эрика выложила покупки на стол. Похоже, несмотря на благие намерения, выбор между приятным и полезным был сделан в пользу первого. С другой стороны, когда еще порадовать себя, если не в такой ужасный день? Как бы в подтверждение крамольных мыслей, заурчал желудок. Эрика выложила на блюдо две сдобные булочки с корицей – верные двенадцать красных кружков по программе «Виктвэктар» [2] – и налила в чашку кофе.
Как ни приятно было сидеть так, любуясь знакомым видом, а тишина в доме настораживала. Эрика никак не могла к ней привыкнуть. Конечно, ей приходилось и раньше оставаться здесь одной, но это было другое. Тогда ее не покидало ощущение того, что люди здесь, рядом, и кто-нибудь из них может переступить порог в любую минуту. Теперь же словно умерла душа дома.
На подоконнике лежала отцовская трубка, будто ожидая, когда же ее наконец набьют табаком. И запах на кухне все еще висел прежний, хотя и становился слабее день ото дня. Она всегда любила запах его трубки. Маленькой сидела на коленях у отца, положив голову на его широкую грудь. Запах табака прочно засел в ее платьях, внушая чувство защищенности.
Отношения с матерью были куда более сложными. Эрика не могла припомнить ни одного случая, когда бы та обняла ее, похлопала по плечу или утешила словом. Эльси Фальк не расточала нежности попусту, зато дом держала в безукоризненном порядке. Житейские соблазны были не для нее. Глубоко религиозная, как и большинство тогдашних жителей бохусленского побережья, мать жила проповедями доктора Шартау [3]. Поэтому понимала жизнь как юдоль страданий и воздаяния ждала только на небесах.
Эрика недоумевала, что отец, с его жизнелюбием и склонностью к юмору, мог найти в этой женщине, и однажды, не выдержав, задала ему этот вопрос. Он не рассердился, только опустился на стул и положил руку на плечо дочери. А потом сказал, что ей не стоит судить мать так строго. Просто некоторым людям бывает трудно выставлять напоказ свои чувства. Отец погладил ее по щеке, все еще пылавшей от гнева, но Эрика ему не поверила, оставшись при убеждении, что мать никогда ее не любила. С этим грузом на душе она и живет до сих пор.
Тут Эрике пришло в голову нанести визит родителям Алекс. Как ни тяжело терять отца или мать, в этом есть нечто похожее на предусмотренный природой порядок. Другое дело – потерять ребенка. Что может быть ужаснее? Не говоря о том, что они с Александрой когда-то дружили. С тех пор миновала четверть века, но детские воспоминания Эрики до сих пор были неразрывно связаны с Алекс и ее семьей.
* * *Они жили на Тальгатан, на полпути между центром Фьельбаки и кемпингом в Сэльвике. Дома здесь стояли высоко. Покрытые газонами склоны круто спускались в сторону моря. Но входная дверь дома тети и дяди Алекс располагалась на тыльной стене. Некоторое время Эрика медлила, не решаясь нажать кнопку звонка. Сигнал отозвался гулким эхом и умер. Она долго ждала и повернулась было идти обратно, когда дверь наконец медленно открылась.
– Да?
– Это Эрика Фальк. Я только…
Фраза повисла в воздухе. Эрика почувствовала себя глупо, ей не к чему было представляться. Одно время тетя Улла Персон была одной из первых активисток в местной церковной общине, поэтому время от времени захаживала к матери Эрики на чашку кофе.
Хозяйка отступила в сторону, впуская гостью в прихожую. В доме не горело ни одной лампы. Конечно, до вечера было далеко, но послеполуденные сумерки уже сгущались, удлиняя тени. В комнате напротив прихожей кто-то всхлипывал.
Эрика сняла пальто и обувь. Ей казалось, что она двигается осторожно и абсолютно бесшумно, поскольку обстановка в доме просто не допускала ничего другого. Улла скрылась на кухне, предоставив гостье пройти в комнаты. Всхлипывания стихли, лишь только Эрика переступила порог гостиной.
В креслах перед огромным панорамным окном сидели, крепко держась за руки, Биргит и Карл-Эрик Карлгрен. На лицах обоих блестели слезы, и Эрика почувствовала себя неловко, словно вторглась в чье-то личное пространство. Но отступать было поздно.
Эрика заняла кресло напротив и сложила руки на коленях. Карлгрены заговорили не сразу.
– Как она выглядела?
Голос Биргит звучал непривычно робко, почти по-детски. Эрика растерялась и не нашлась что ответить.
– Одиноко. – Это вырвалось у нее само собой, о чем Эрика тут же пожалела.
– Я имела в виду… – Давящая тишина поглотила конец фразы.
– Она не лишала себя жизни, – сказала Биргит, на этот раз твердо и как будто с вызовом.
Карл-Эрик еще крепче сжал руку жены и согласно кивнул. Должно быть, на лице Эрики появилось скептическое выражение, потому что Биргит повторила еще раз:
– Она не лишала себя жизни. Никто не знал ее лучше меня, и я говорю, что она никогда не сделала бы этого. У нее не хватило бы мужества на такой поступок. Ты тоже должна это понимать, ты ведь с ней дружила.
Последнюю фразу Биргит бросила Эрике в лицо, проговаривая по слогам. При этом она то разжимала, то снова сжимала руки и смотрела Эрике в глаза, пока та, не выдержав, не отвела взгляд. Видеть горе матери Алекс было невыносимо, и Эрика наконец огляделась.
Комната показалась ей уютной, несмотря на аляповатое, на ее вкус, убранство. Гардины с подвесками и мощными воланами гармонировали с диванными подушками, сшитыми из такой же ткани с крупным цветочным узором. И повсюду стояли безделушки: резные деревянные чаши с вышитыми крестом декоративными ленточками и фарфоровые собаки с вечно влажным взглядом. Единственным, что спасало интерьер, было панорамное окно – точнее, открывавшийся за ним действительно чудесный вид. Эрике хотелось смотреть только туда, но вместо этого она снова повернулась к Карлгренам.
– Я не знаю, Биргит, – ответила она. – С тех пор прошло двадцать пять лет. Я ничего не могу сказать о том, какой она была. И потом, иногда люди оказываются совсем не тем, что мы о них думаем.
Эрика слышала, как неубедительно это прозвучало. Голос отозвался гулким эхом в тишине комнаты. И