С самого детства его принимали за полудурка, поскольку людям свойственно мерить ум по росту. Он глотал обиды, обуздывал гнев и в мечтах казнил насмешников тысячей страшных способов. Уж он им еще напомнит, что двое коротышек, Наполеон и Александр Македонский, в свое время создали империи, и докажет, что Мельхиор Шалюмо ничем не хуже!..
Остановившись у первой артистической уборной, человечек постучал и крикнул:
— Мадемуазель Вологда! Вам посылка!
Из-за двери послышались приглушенный смех, скрип стула. Створка приоткрылась, и ее изнутри подпер ногой мужчина в расстегнутой рубашке. Лет тридцати, стройный, с правильными чертами лица, длинные волосы в беспорядке. Озорные искорки в глазах лишь прибавляли ему шарма.
— Стой! Кто идет?! — выпалил он, делая вид, что высматривает кого-то в коридоре поверх головы Мельхиора. — Куда вы подевались? Эй, кто здесь?
— Я к мадемуазель Вологде, — сказал Мельхиор Шалюмо.
— А? Кто это говорит? Слышу, но не вижу.
— Это я…
— Кто — «я»? Вы где? Ольга, помоги же мне его найти!
— Перестань, Тони, — прозвучал из гримерки женский голос.
Мужчина опустил глаза и разыграл удивление, смерив Мельхиора Шалюмо взглядом во весь его невеликий рост:
— И кто же ты, прекрасный незнакомец?
Маленький человек вздрогнул, как от удара, но смолчал. Он давно усвоил, что лучше всего людской жестокости противостоит притворное смирение.
— Прочь, недомерок, дама сегодня не принимает.
В щель между косяком и дверной створкой Мельхиор увидел полураздетую Ольгу Вологду, возлежавшую на кушетке, и попытался протиснуться в гримерку, но мужчина по имени Тони заступил ему дорогу;
— Кыш отсюда, Чик-Чирик!
Перед мысленным взором маленького человека одна за другой вставали картины мести: вот красавчик вопит под колесами молочного фургона, вот он падает в оркестровую яму, а вот растворяется в воздухе, испив колдовского зелья… Детское воображение Мельхиора питалось фантастическими образами и ситуациями, заимствованными безо всякого осмысления из театральной вселенной. Он вытянулся на цыпочках. Жалкие сто тридцать сантиметров роста вынуждали его вечно задирать подбородок, и от этого все время болела шея.
— Мне поручено…
— Дай сюда!
— Нет, я должен передать посылку из рук в руки! — воспротивился Мельхиор.
— А это чем тебе не руки? — хмыкнул красавчик, сунув ладони ему под нос, и выхватил сверток. — О, пралинки! Прелесть какая. А от кого?
— От завсегдатая Опера.
— Имя-то у него есть, у завсегдатая?
— Месье Ламбер Паже, — слащаво осклабился человечек.
— Ах, этот скряга! Ольга, ты слышишь? Господин неудавшийся финансист разорился на пралинки — очень диетическое лакомство, как раз для твоей фигуры!
— Тони, прекрати эту дурацкую игру! Иди сюда, мне холодно.
— Долг зовет! — подмигнул красавчик Мельхиору. — А ты прогуляйся пока, мелочь пузатая.
Дверь захлопнулась. Человечек сжал кулаки. Маленькое тело сотрясала дрожь, в груди поднималась волна ярости, взор застила багряная пелена.
— Господи, спаси и помилуй… — зашептал он. — Ты, Тони Аркуэ, еще не знаешь, кто я такой… а я… я…
В ночь с 28-го на 29 октября 1873 года яркий свет озарил здание между улицами Ле-Пелетье и Друо, временно приютившее Парижскую оперу. Некоторые потом уверяли, будто слышали, как взорвался газопровод. Другие склонялись к мнению, что огонь вспыхнул по недосмотру на складах декораций или в костюмерных мастерских. Мельхиор Шалюмо, в ту пору двадцати трех лет, так и не смог докопаться до истины. Зато в его памяти навсегда запечатлелась картина: острые языки пламени тянутся к ним со всех сторон, а они бегут между рядами костюмов из «Фауста» Гуно. Ничтожность своего положения Мельхиор, в те времена подсобный рабочий сцены, восполнял блестящим знанием территории и непревзойденной ловкостью в фальсификациях, сделавшей его обладателем дубликатов всех ключей. Да, он отчетливо помнил себя в конической шляпе Мефистофеля, помнил, как веселился, гримасничая и кривляясь перед девочкой, как та пугалась и ахала от неподдельного ужаса. Приплясывая вокруг маленькой балерины, Мельхиор выжидал момента коснуться ее, а то и обнять, ведь это было бы так просто, он всего на пару сантиметров выше… Ему помешал огонь…
Совсем рядом загрохотало — обрушились доски, и человечек будто вынырнул из омута, застрял на миг между прошлым и настоящим, а потом вернулся к реальности. Суматоха в сознании улеглась, огненно-алые миражи воспоминаний выцвели, утихли отголоски давней истории.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Понедельник, 15 марта
«Как говаривает Кэндзи: „Кто собирает крошки со своего стола, тот и со слугами скуп“. А этот лысый олух не только со своего стола крошки метет, он и в гостях скатерть себе в карман вытряхнет, скареда этакий», — подумал Жозеф Пиньо о посетителе и невозмутимо ему улыбнулся:
— Нет, ваше сиятельство, увы, весьма сожалею. Я признаю, что эти произведения обладают художественной ценностью, но они слишком часто издаются. — Он покачал головой и вернул книги долговязому субъекту, нависшему над конторкой лавки «Эльзевир».
— Но они куплены здесь, у вас, вот подпись месье Мори! — выпалил субъект.
Жозеф уставился на каббалистические знаки, начертанные карандашом на титульном листе «Сказок» Перро с иллюстрациями Гюстава Доре. Он размышлял, не отправить ли субъекта, то есть герцога де Фриуля, к своему крестному Фюльберу Ботье, букинисту с набережной Вольтера (месье Ботье специализировался на нумерованных изданиях, пергаментах, гримуарах и автографах), но тотчас передумал: нельзя же так подставлять лучшего друга покойного батюшки!
— Моя родственница со стороны жены, герцогиня де Салиньяк, подарила эти книги сыновьям моего племянника, месье де Пон-Жубера!
«Племянник, племянник! — мысленно передразнил герцога Жозеф. — Мне Валентина, любовь моей юности, как-то рассказывала про этого пижона с дворянской частицей, что он в свое время… Стоп, ну-ка, ну-ка… — Молодой человек пригляделся к герцогу де Фриулю. — Ага, плечи поникли, взгляд бегает… Да его сиятельство в бедственном положении! Карточные долги?»
Герцог опять завел шарманку:
— У меня есть великолепные экземпляры — старинные манускрипты в переплетах. Можете зайти ко мне на улицу Микеланджело, взглянуть на них, если купите эти. Уверен, среди тех, что у меня дома, вы найдете даже первые издания…
— Нет, спасибо, я… мы сейчас проводим опись и… — Жозеф прочел в глазах визави такую отчаянную решимость, что пришлось сдаться. — Ладно, беру за треть цены, — буркнул он, мысленно назвав себя идиотом, после чего выложил из кассы несколько банкнот и проводил мрачным взглядом герцога де Фриуля, который покинул лавку триумфальным шагом.
Утро было в самый раз для того, чтобы улизнуть из дома. У Виктора внезапно проснулась страсть к бродяжничеству, захотелось развеять прогулкой тоску, одолевавшую его, когда он думал о предстоящем отцовстве. Кое-что не давало ему покоя: необходимо было заранее освободить в квартире бывшую столовую, которую он превратил в фотолабораторию, и привести ее в порядок. Ребенку потребуется отдельное чистое помещение, запахи химических реактивов будут для него чрезвычайно вредны, детская должна хорошо проветриться… А где