А теперь – Род Макбан.
Последний, самый последний наследник достойнейшего семейства оказался наполовину уродцем. По земным стандартам он был вполне нормальным, но по севстралийским меркам считался неадекватным. Он был очень плохим телепатом. Нельзя было рассчитывать, что он сможет слыжать. Большую часть времени другие люди вообще ничего не могли передать в его разум; они даже не могли его прочесть. Они слыжали только неистовое бульканье и глухое шипение бессмысленных подсемем, обрывки мыслей, ни во что не складывавшиеся. Со способностью говрить дело обстояло еще хуже. Он вообще не мог беседовать при помощи своего разума. Время от времени он транслировал. В таких случаях соседи бежали в укрытия. Если это был гнев, ужасающий пронзительный рев буквально захлестывал их сознание яростью, плотной и красной, как мясо на бойне. Если Род был счастлив, получалось ничуть не лучше. Когда он, сам того не зная, транслировал свое счастье, оно производило тот же эффект, что и скоростная пила, вгрызающаяся в скалу со вкраплениями алмаза. Его счастье впивалось в людей чувством удовольствия, которое быстро сменялось жестоким дискомфортом и внезапным желанием, чтобы все собственные зубы выпали: они превращались в плюющиеся вихри грубого, неописуемого беспокойства.
Люди не знали главный секрет Рода. Они подозревали, что время от времени он может слыжать, будучи не в состоянии контролировать этот процесс. Они не знали, что если он слыжал, то слыжал все на мили вокруг, в микроскопических деталях и телескопическом диапазоне. Его телепатический приемник, когда работал, проникал сквозь мыслещиты других людей, словно их не существовало. (Если бы некоторые женщины на фермах вокруг Пастбища рока знали, что он случайно почерпнул из их сознания, они бы ходили красные до конца жизни.) В результате Род Макбан обладал пугающим массивом всевозможных данных, которые плохо стыковались друг с другом.
Предыдущие комитеты не присудили ему Пастбище рока, но и не отправили его на хихикающую смерть. Они оценили его интеллект, быстрый ум, невероятную физическую силу. Но их по-прежнему тревожило его телепатическое увечье. Его оценивали трижды. Трижды.
И трижды вынесение приговора откладывали. Они выбирали меньшую жестокость и обрекали его не на смерть, а на новое младенчество и свежее воспитание в надежде, что телепатические способности его разума естественным образом поднимутся до севстралийской нормы. Они его недооценили.
Он это знал.
Благодаря подслушиванию, которое Род не мог контролировать, он понимал обрывки происходящего, хотя никто ни разу не объяснил ему рациональные как и почему процесса.
Мрачный, но собранный крупный мальчик в последний раз без всякого смысла пнул пыль на своем переднем дворе, вернулся в дом, прошел прямиком через главную комнату к задней двери, ведшей на задний двор, и вполне вежливо поприветствовал родственниц, которые, пряча сердечную боль, собирались одеть его для испытания. Они не хотели расстраивать ребенка, хотя он был крупным, как мужчина, и демонстрировал больше самообладания, чем многие взрослые. Они хотели скрыть от него ужасную правду. Что они могли с этим поделать?
Он уже знал.
Но сделал вид, что не знает.
Весьма сердечно, с подобающим, но не слишком сильным испугом он произнес:
– Эй, тетушка! Привет, кузина. Доброе утро, Марибель. Вот ваша овечка. Вычистите ее и подстригите для соревнований скотины. Мне полагается кольцо в нос или бантик на шею?
Молодые девушки рассмеялись, но его старшая «тетя» – а на самом деле пятиюродная сестра, вышедшая замуж за члена другой семьи – серьезно и спокойно показала на стул во дворе и ответила:
– Садись, Родерик. Это серьезное дело, и мы обычно не говорим, пока готовимся.
Она прикусила нижнюю губу, потом добавила, словно хотела не напугать его, а произвести впечатление:
– Сегодня здесь будет сам вице-председатель.
«Вице-председатель» возглавлял правительство; председателя во Временном правительстве Содружества не было уже несколько тысяч лет. Севстралийцы не любили показуху и сочли, что «вице-председатель» – достаточно высокий пост для любого человека. Кроме того, это заставляло обитателей других миров теряться в догадках.
(Род не впечатлился. Он видел этого человека. Это случилось во время одного из его редких моментов широкого слыжанья, и оказалось, что разум вице-председателя полон чисел и лошадей, результатов всех скачек за триста двадцать лет и планов шести возможных скачек в ближайшие два года.)
– Да, тетушка, – сказал он.
– Не реви сегодня все время. Тебе необязательно использовать голос для того, чтобы ответить да. Просто кивни головой. Это произведет намного лучшее впечатление.
Он начал было отвечать, потом сглотнул и кивнул.
Она запустила расческу в его густые светлые волосы.
Другая женщина, совсем девочка, принесла небольшой столик и лохань. По выражению ее лица Род понимал, что она говрит с ним, но сегодня он совсем не мог слыжать.
Тетя особенно сильно дернула Рода за волосы, и в этот момент девушка взяла его за руку. Он не знал, что она собирается сделать, и высвободился.
Лохань упала со столика. Лишь тогда он понял, что это была всего лишь мыльная вода для маникюра.
– Простите, – сказал он. Даже ему самому его голос показался ослиным ревом. На миг его захлестнули унижение и ненависть к себе.
Им следует убить меня, подумал он. К тому времени, как сядет солнце, я уже буду в Комнате смеха, буду смеяться, пока лекарство не выпарит мне мозги.
Он упрекнул себя.
Две женщины ничего не сказали. Тетя ушла за шампунем, а девушка вернулась с кувшином, чтобы заново наполнить лохань.
Он посмотрел ей в глаза, а она – ему.
– Я хочу тебя, – сказала она очень четко, очень тихо, с загадочной улыбкой.
– Зачем? – так же тихо спросил он.
– Только тебя, – ответила она. – Я хочу тебя для себя. Ты будешь жить.
– Ты Лавиния, моя кузина, – сказал он, словно впервые про это узнал.
– Ш-ш-ш, – ответила девушка. – Она возвращается.
Когда Лавиния занялась чисткой ногтей на его руках, а тетя втерла ему в волосы что-то вроде овечьего шампуня, Род начал чувствовать себя счастливым. Теперь он уже не притворялся равнодушным перед самим собой. Теперь он действительно испытывал равнодушие к своей судьбе, легко принимал серое небо над головой, тусклую волнистую землю под ногами. Был там и страх – крошечный страх, такой маленький, что его можно было принять за карликового питомца в миниатюрной клетке, – носившийся по его сознанию. Это был не страх смерти: внезапно он смирился со своими шансами и вспомнил, как много других людей были вынуждены сыграть в ту же игру с судьбой. Этот крошечный страх был чем-то иным, боязнью, что он не сможет вести себя достойно, если ему действительно прикажут умереть.
Но в таком случае, подумал он, мне не о чем