Фрэнк вел расследования? Ерунда какая-то. Он же сам признавался, что не умеет работать мозгами.
— Одинокой девушке выбирать не приходится. Надо же на что-то жить, — сказала она, пытаясь увести разговор в безопасное русло. Подальше от Виргинии.
— Ты не слишком откровенна.
— Вы тоже, мистер. Откровенность за откровенность.
— Доун.
Веки вдруг стали как чугунные.
«Разница во времени, — подумала она. — Вот меня и клонит в сон».
— Мы думали, что найдем тебя где-нибудь на съемках, — продолжил Голос. — А ты сделала ход конем и отправилась в Арлингтон, ремонтировать какой-то полуразвалившийся дом.
Теперь его шепот пронизывал ее, как раньше — воздух. Зарождающееся тепло устремилось в те же опасные края. Она занервничала и почувствовала себя одной из изображенных на картинах женщин, похожих на кошек, которые потягиваются после долгого сна на солнцепеке.
Перед глазами поплыло. Доун почувствовала, что съезжает к краю кушетки. Нога соскользнула с коленки и выпрямилась, бедра слегка раздвинулись.
М-м-м. Как хорошо, тепло...
Ей показалось, что раздался тихий смех. Не отдавая отчета своим действиям, она потянулась рукой к бедру, погладила грубую ткань джинсов, приблизилась к шву в паху, где опять разливалось горячее возбуждение.
— Доун?
Она вздрогнула.
— Виргиния... — Язык заплетался, хотя голова оставалась кристально ясной. — Подружка предложила мне немножко заработать.
А также спрятаться на время, переждать, пока забудется одна недавняя глупость.
— «Подружка»? — спросил он. — Не знал, что у тебя много друзей. Тем более женского пола.
Желание запустить руку в джинсы стало непереносимым, но она удержалась и заставила ладони опуститься на кушетку. Нестерпимая мука между ног жгла, молила об удовлетворении.
— Что происходит? — спросила Доун. Губы не слушались, и вопрос получился не требовательным, а каким-то вялым.
— Ты крепкий орешек. Я приятно удивлен. — Голос «босса» звучал невозмутимо, как будто сексуально озабоченные девицы осаждали его офис каждый божий день. — Позволь мне пояснить свой вопрос. «Подружка» — жена плотника, который работал на съемках твоего последнего фильма, не так ли? Преподаватель социологии и истории феминизма, она пожалела тебя после эпизода с Даррином Райдером.
Ответ слетел с губ по собственной воле, легко и естественно, хотя Доун и уговаривала себя молчать.
— Она первой поздравила меня, когда я с треском вылетела с работы. Многие порадовались, узнав, что я навела блеск на фамильные ценности семейства Райдеров.
— Что ж, запомним: не стоит приставать к тебе без твоего согласия.
В глазах колыхался серый туман, на шее ощущалось мужское прикосновение.
М-м-м. Смутно сознавая, что что-то не так, Доун улыбнулась, принимая бесплотную ласку, и, окончательно расслабившись, произнесла:
— Похоже, моя ситуация кажется вам забавной.
— Ну, не так все уж и плохо.
Может, в его табели о рангах изгои стоят на самом верху?
— На самом деле — хуже не бывает. — Разговор отнимал слишком много сил, да и участвовала она в нем уж слишком активно. — Даррин Райдер — захудалый актеришка, вообразивший себя хозяином жизни... а заодно и съемочной группы. Затащил меня в раздевалку в Вашингтоне. Вечно пытался облапить в перерывах между дублями. Он, может, и вкус сезона в Голливуде... но меня что-то не тянуло его отведать.
— А это Райдера не устраивало.
И опять ответ прозвучал помимо воли:
— Технический персонал частенько как морковка под носом у актеров. Да уж... наша роль — оттенять их блеск. Неблагодарное занятие. У Райдера появился пунктик какой-то — ну правильно, дочка самой Эвы Клермонт. Я уже привыкла, поэтому не обращала внимания на его заигрывания. И тем, надо полагать, раззадорила его еще больше. Потом он начал приставать, ну я и приласкала его как умею. Ногой по яйцам.
— Весомый аргумент.
— Ага. Вот только Райдер... и режиссер... и продюсер... и агент его... и импресарио... все почему-то встали на уши.
«Ух ты!» — подумала она, слушая собственный голос, который доносился словно откуда-то издалека. Как беззаботно она это рассказывает, будто ее любимая карьера ни капельки не пострадала. Впрочем, люди в кино отходчивые. Если удастся убедить кого-нибудь закрыть глаза на ее теперешнюю репутацию «взбалмошной девицы», то есть шанс вернуться к работе каскадершей — к единственному стоящему занятию, которое дает ей повод гордиться собой. В конце концов ее привлекают не мизерные деньги и не нулевые шансы прославиться. То, что давала ей работа, стоило любых синяков и царапин.
Доун попыталась встряхнуться.
— У меня тоже есть к вам вопросы. — Она с усилием подняла указательный палец и ткнула им в телевизор. — Например, как вы собираетесь приставать ко мне, не имея тела?
Голос расхохотался. Звук тут же отозвался в ней новой волной возбуждения. Она погладила мягкий бархат кушетки, воображая, что под рукой у нее не обивка, а нечто куда более интересное.
— Нечего ответить? — спросила она, довольная, что сумела перехватить инициативу.
— Пожалуй, что нечего, — произнес он совсем тихо. — Ты ведь известная сердцеедка, а я, видишь ли, дорожу своим покоем.
«Давай, напомни мне о моих похождениях, — подумала она. — Наслаждение от секса — вещь не постыдная».
— Еще ты очень хорошо развита физически, отлично справляешься со своей работой, — добавил он. — Умеешь фехтовать, разбираешься в мечах и прочем оружии. Тренированный боец, гимнастка, знаешь, как прыгать с высоты и работать со страховкой.
— Может, продолжите свой список при личной встрече, мистер?.. — Имя «Лимпет» никак не вязалось с Голосом. Все равно, что представить Дэнни де Вито в роли Призрака оперы.
— Ты хорошо знаешь фильмы, в которых снялась твоя мать? — сказал он, с головокружительной скоростью переключаясь в рабочий режим.
Что ж, вернемся к делам. Доун знала, что рано или поздно сумеет направить его в нужное русло.
— Довольно хорошо. Она сыграла в нескольких вполне приличных картинах, а потом ее убили.
— Да. Меня ее работа впечатлила. Очень жаль, что ее жизнь оборвалась в столь юном возрасте.
— Между прочим, ей было уже двадцать три, — заметила Доун. — Рано или поздно, мы все там будем.
— Похоже, ты не слишком печалишься.
Доун попыталась сесть прямо. Слова все еще не успевали за мыслями, речь давалась с трудом, хотя и легче, чем раньше.
— А что прикажете делать? Рвать на себе волосы и причитать, что вот, мол, она я, беспутная дочь Эвы Клермонт, пережившая лучшую из женщин? Актрису, которая за свой недолгий век успела подарить миру столько красоты? Вы этого хотите? Душераздирающей исповеди?
В горле застрял комок, и она замолчала.
— Для начала можно просто погоревать, — сказал он. Доун зажмурилась и резко вздохнула, как всхлипнула.
— Видите ли, она умерла, когда мне был всего месяц. Так что нельзя