– Да, – пропищала я, чувствуя, что попытка навести мосты потерпела глобальное фиаско.
– Ладно, в таком случае присаживайтесь: сегодня мы проверим, на что вы способны, – вздохнул Арсений, вроде бы обрадованный тем, что мне нечего возразить.
После разговора с Романовым я еще сильнее утвердилась в мысли, что первое мнение о нем было верным. Высокомерие профессора раздражало: теперь стало делом чести доказать, что я и впрямь чего-то стою.
Арсений сказал, что сегодня у меня будет такая возможность. Отлично!
Аудитория постепенно заполнилась студентами, и я с трепетом ожидала начала семинара в надежде блеснуть познаниями. Но преподаватель читал книгу и лишь после звонка обратил внимание на студентов.
– Добрый день, – сухо поздоровался он, – сейчас вы напишете эссе. Хочу понять, умеете ли вы мыслить. Тема: «Логика Аристотеля в синтезе с христианским богословием как основа схоластики». – Профессор Романов для наглядности записал тему на доске, обвел взглядом аудиторию и вновь сел за стол.
Студенты принялись за работу, Арсений углубился в чтение, а я украдкой за ним наблюдала. В этом человеке что-то настораживало. Тема, которую он предложил, слишком обширна, поэтому однокурсники в основном ограничатся общими фразами о логике и религиозной философии – схоластике. Неужели выдающемуся профессору будет интересно читать подобную банальщину? Мне было бы скучно.
Мне и писать-то скучно…
– Валерия! – как гром прозвучал его строгий голос. – Вам требуется особое приглашение, чтобы начать писать?
– Извините, просто обдумывала тему. – Я схватила ручку и принялась строчить определения, не желая раздувать ссору.
Арсений недовольно смотрел на меня, но, когда ручка забегала по бумаге, отвернулся к окну. До конца пары я старалась избегать зрительного контакта, хотя несколько раз чувствовала его взгляд.
Едва очередной звонок известил нас о свободе на ближайшие двадцать минут, я одной из первых сдала работу и практически выбежала из аудитории.
Следующим занятием была физическая подготовка. Она проходила в соседнем корпусе, где, кроме просторного зала, поделенного на секции по видам спорта, имелся бассейн. В отличие от многих других вузов в Оболенке не считали физкультуру чем-то ненужным.
У нас отдавали должное спорту, и каждый студент в обязательном порядке добросовестно сдавал нормативы. Занятия вел Ян Эдуардович Гуревич, кандидат в мастера спорта по легкой атлетике и неоднократный призер российских и международных соревнований. Кроме того, Ян был молодым, привлекательным мужчиной, и многие студентки сходили по нему с ума.
Когда я, переодевшись и взяв бутылочку воды, вбежала в зал, Яна Эдуардовича еще не было. Отсутствием преподавателя не преминул воспользоваться Юрка и напомнил мне о несостоявшемся свидании.
– Я не забыла, Юр, но сегодня мы с отцом идем на ужин к Селезневой, – без энтузиазма отозвалась я: сейчас мысли были заняты другим и совсем съехали с романтического лада.
– Серьезно? – удивился он. – Я тоже там буду. Меня тащит Захар.
– Значит, у Селезневой и встретимся, – улыбнулась я.
– Ага, но от встречи наедине ты все равно не отвертишься, – подмигнул мне парень и ретировался к приятелям, потому что в зал вошел Ян Эдуардович.
Как обычно, Гуревич вытряхнул из каждого душу, заставляя нас отжиматься, приседать, делать выпады и стоять в планке по две с лишним минуты. Когда занятие окончилось, я легла на коврик и невидящими глазами уставилась в потолок.
По мере того как ко мне возвращались силы, я начала рассматривать потолочную роспись, на которую раньше не обращала внимания. Справа от массивной люстры была изображена женщина, стоящая на одном колене у реки и выливающая туда же воду из кувшина. На заднем фоне раскинулся густой лес с детально прописанными деревьями. Но меня привлекла одна деталь. На крайнем дубе четко просматривался повешенный – точь-в-точь такой же, как и на копии гравюры, что передал Радзинский.
Еще раз изучив роспись, я заметила, что она не выглядит целостно, хотя все элементы удачно вписаны, но плохо вяжутся по смыслу с остальными. Здесь не было сюжета, а, скорее, просматривалась какая-то символичность. И я снова вспомнила профессора Радзинского и его загадочную смерть.
Наспех приняв душ и переодевшись, я направилась в библиотеку. В Оболенском университете это святая святых. Несколько огромных залов, соединенных между собой галереями, множество книг на стеллажах, толстые подшивки газет и журналов, архивы и генеалогические древа.
Уже более двадцати лет этим местом управлял Сергей Петрович, наш пожилой библиотекарь. В качестве помощников у него работало несколько методистов, но вся власть оставалась в его руках.
У меня сложились теплые и доверительные отношения с главным книжным хранителем, я часто коротала вечера в его владениях.
– Лерочка, детка, здравствуй! – расплылся в добродушной улыбке библиотекарь, стоило мне показаться в читальном зале.
– Здравствуйте… Как вы? – спросила я.
– Хорошо, милая. Решила позаниматься дипломом?
– Не совсем, – смутилась я. – У вас есть что-нибудь о символике в гравюрах?
– О гравюрах у нас много разного… Что именно тебя интересует? – прищурился пожилой библиотекарь.
– Нам надо написать работу об искусстве гравюры, а я знаю, что в старые времена в книжные иллюстрации любили закладывать тайный смысл. Я подумала, в библиотеке найдется информация по теме.
– Любопытно, – покачал головой Сергей Петрович, – сейчас что-нибудь подыщем. Ты же в курсе, Лерочка, в Европе гравюра возникла примерно в пятнадцатом веке – во время глобальных перемен. Книгопечатание, Великие географические открытия… А что до сюжетов, то они были самыми разными – от библейских до сатиры.
– А можно ли читать гравюры, например, как иконы, где есть устоявшаяся символика? – спросила я.
– В некотором роде. Граверы часто закладывали некий смысл в изображения, посвященные могли его истолковывать, а прочие воспринимали простой картинкой. Например, Альбрехт Дюрер[6]. В гравюре «Рыцарь, смерть и дьявол»[7] он изобразил собственные страхи, но, помимо прочего, детали имеют дополнительный смысл. Доспехи рыцаря означают твердую христианскую веру, песочные часы в руках смерти – короткую человеческую жизнь, – проговорил Сергей Петрович, протягивая мне увесистый фолиант.
– «Искусство гравюры», – прочла я название на обложке. – Спасибо, Сергей Петрович.
– Не за что, Лерочка.
В книге, которую дал мне старый библиотекарь, подробно описывалась история гравюры – от возникновения до двадцатого века. Приводились и примеры символики изображений, однако трактовка зависела от исторического контекста и автора.
Чтобы понять смысл гравюры с повешенным и роспись на потолке спортивного зала, было необходимо выяснить, кто их создал и на чем основывался.
Вернув книгу и попрощавшись с Сергеем Петровичем, я направилась в жилой корпус, но по пути меня перехватил незнакомый паренек с первого курса экономического. Он уточнил, я ли Валерия Ланская, и сообщил, что меня разыскивает ректор. С грустью подумав о том, что планы на горячий душ и любимый домашний халат отодвигаются, я поплелась в кабинет Серова.
Постучав и получив разрешение войти, я открыла тугую дубовую дверь и переступила порог ректорского кабинета. Иван Викторович важно восседал за столом, а перед ним в кожаном