В блаженном искусственном свете бортового дня я освободился от заиндевелого скафандра.
– Доставь коллектор в лабораторию, – распорядился Эрик. – И не вздумай трогать образец.
Напарник бывает чертовски докучлив.
– У меня мозги имеются, – прорычал я в ответ, – хоть ты их и не видишь.
Мой характер тоже не сахар.
Повисла гулкая тишина; каждый из нас придумывал, как загладить грубость. С этой задачей Эрик справился первым.
– Извини, – сказал он.
– И ты не сердись.
Я покатил коллектор на тележке в лабораторию. Там получил от Эрика дальнейшие инструкции.
– Вот сюда клади, в пустую нишу. «Пастью» вперед. Не спеши закрывать. Поверни коллектор, чтобы встал на направляющие. Вот так. Толкай. Закрывай дверцу. Спасибо, Хоуи, дальше я сам…
За дверцей затарахтело.
– Надо подождать, пока не остынет лаборатория, – сказал Эрик. – Ступай кофейку попей.
– Лучше проверю, все ли у тебя в порядке.
– Кто бы возражал. Давай смажь мои протезы.
Протезы? А что, забавно. Жаль, что не я придумал.
Я нажал кнопку кофеварки, затем открыл большую дверь в передней стене отсека. Эрик смахивал на электрическую сеть, с той лишь разницей, что наверху располагался серый ком мозга. От него и от позвоночника ко всем стенам причудливой формы контейнера из стекла и мягкого пластика тянулись нервы моего напарника – по ним шли сигналы к органам управления кораблем. Что же касается органов управления Эриком (хотя при нем эти слова лучше не произносить), то они были размещены снаружи по бокам контейнера. Размеренно трудится кровяной насос – семьдесят качков в минуту.
– Как я выгляжу? – спросил Эрик.
– Красавчик. На комплимент напрашиваешься?
– Осел! Я еще жив?
– Да, если верить приборам. Но я, пожалуй, немножко тебя остужу.
Сказано – сделано. С тех пор как мы совершили здесь посадку, я постоянно ловил себя на желании поддерживать максимально высокую температуру жидкости Эрика.
– Вроде все остальное в норме, – подытожил я. – Правда, пустеет твой пищевой резервуар.
– Ничего, это последний рейс.
– Да. Прости, Эрик, кофе готов.
Я вышел. Беспокоило меня только одно – «печень» напарника. Слишком уж сложно она устроена, слишком легко может отказать. Если прекратит поставлять сахар в кровь, Эрик умрет. Тогда умру и я, потому что Эрик – это корабль. Если я умру раньше Эрика, он долго не протянет, а перед смертью сойдет с ума от бессонницы. Ему ведь не заснуть, пока я не настрою протезы.
Допивая кофе, я услышал его возглас:
– Обалдеть!
– Что такое? – Я был готов броситься наутек.
– Тут только гелий!
Он был изумлен и возмущен, но не испуган. Я успокоился.
– Хоуи, я определил: это гелий-два. Наш монстр целиком состоит из него. Абсурд!
Сверхтекучая жидкость, способная двигаться вверх по склону? Из гелия-два?
– Абсурд в кубе. Эрик, тормози. Образец не выбрасывай. Проверь на примеси.
– На что проверить?
– На примеси. Мое тело – это оксид водорода с примесями. Если здесь они достаточно сложные, то в совокупности с гелием это может быть живой организм.
– Других веществ тут много, – ответил Эрик, – но мне не определить точно количественный и качественный состав. Надо везти эту тварь на Землю, пока работают наши холодильники.
Я встал:
– Значит, стартуем?
– Стартуем. Было бы неплохо добыть еще один образец, но нет смысла ждать, когда испортится первый.
– Хорошо, пойду пристегнусь. Эрик…
– Да? У нас есть пятнадцать минут, пока не подлетит ионный двигатель. Иди готовься.
– Нет, подожду. Эрик, знаешь, я надеюсь, что оно неживое… что гелий-два именно так и должен себя вести.
– Почему? Неужели не хочешь прославиться, как я?
– Слава – это, конечно, хорошо, но что-то не нравится мне подобная форма жизни. Очень уж она чуждая, холодная. Мыслимое ли дело, чтобы из гелия-два создавались организмы? Такого даже на Плутоне не случилось.
– Вероятно, они кочевники – с первыми проблесками рассвета отползают на ночную сторону. Здешние сутки для этого достаточно длинны. А вообще, ты прав: вряд ли где-нибудь в космосе найдется другая планета с такой же стужей на поверхности. Мое счастье, что у меня не слишком сильное воображение.
Через двадцать минут мы взлетели. Внизу осталась кромешная тьма, и только Эрик, подсоединенный к радару, какое-то время рассматривал купол. Тот сокращался, пока не уместился на экране целиком. Под этой многослойной толщей льда скрывалось самое холодное в Солнечной системе место – там, где полночь пересекала экватор на черной спине Меркурия.
Штиль в преисподней
Я чувствовал, что снаружи все раскалено. В кабине же было светло, сухо и прохладно, даже зябко, как в современном офисном центре в летний зной. За двумя маленькими окошками – непроницаемо темно в просторах Солнечной системы и настолько жарко, что мог расплавиться свинец. Плюс давление, как в океане на глубине трех сотен футов.
– Смотри: рыба, – сказал я, просто чтобы внести какое-то разнообразие.
– Жареная или вареная?
– Не знаю. Кажется, за ней тянется след из хлебных крошек. Наверное, жареная. Эрик, ты только представь! Жареная медуза.
– Это обязательно? – шумно вздохнул он.
– Обязательно. Единственный способ увидеть что-то стоящее в этом… супе? Тумане? Кипящем кленовом сиропе?
– В раскаленном неподвижном мраке.
– Точно.
– Кто-то придумал эту фразу, когда я был ребенком, после новостей о зонде «Маринер-2». Извечный раскаленный неподвижный мрак, горячий, словно печь, под толстым слоем атмосферы, сквозь который не проникает ни луч света, ни дуновение ветерка.
– Сколько снаружи градусов? – спросил я, поежившись.
– Тебе, Хоуи, лучше не знать. У тебя слишком богатое воображение.
– Я это переживу, док.
– Шестьсот двенадцать.
– Я это не переживу, док!
Под нами расстилалась Венера, планета любви. Тридцать лет назад фантасты только о ней и писали. Наш корабль неподвижно висел под брюхом цистерны с водородным горючим «Земля – Венера» на высоте двадцати миль. Цистерна почти опустела, и из нее получился отличный аэростат. Мы будем оставаться на плаву, пока внутреннее давление равно внешнему. Задача Эрика – регулировать давление в цистерне за счет контроля температуры водорода. Мы брали образцы атмосферы через каждые десять миль спуска, начиная с трехсот миль, и снимали показания температурных датчиков через более короткие промежутки. Спустили малый зонд. Данные, полученные с поверхности, лишь подтверждали то, что мы и так уже знали о самом жарком мире Солнечной системы.
– Температура только что поднялась до шестисот тринадцати, – сообщил Эрик. – Все сказал, что хотел?
– Пока да.
– Ну и прекрасно. Пристегнись. Мы снимаемся с якоря.
– Счастливый день! – воскликнул я и принялся распутывать аварийную сетку над кушеткой.
– Мы сделали все, ради чего прилетели. Разве нет?
– Я и не спорю. Смотри, я пристегнулся.
– Угу.
Я знал, почему ему не хочется улетать. Мне тоже не слишком хотелось. Мы четыре месяца тащились до Венеры, чтобы неделю покружить вокруг нее и провести меньше двух дней в верхних слоях атмосферы. Столько времени потрачено впустую!
Напарник почему-то мешкал.
– Эрик, что случилось?
– Тебе лучше не знать.
Он не шутил. Его голос был механическим, монотонным; Эрик не тратил силы на то, чтобы придать живые интонации синтезированной речи. Должно быть, чем-то изрядно потрясен.
– Я это переживу.
– Как скажешь. Я не чувствую органов управления ПВРД. Мне словно вкололи спинальную анестезию.
Холодок