Я отошла от окна и прилегла на постель. Обвела взглядом розовые обои, призванные поднимать мне настроение своим озорным девчачьим стилем, светло-зеленые занавески с рюшами, разноцветные горшочки на подоконнике и устало закрыла глаза.
Интересно. То, что я задумала проделать… как оно отразится на моем здоровье? Что я буду чувствовать? И действительно ли я так сильно хочу того, что планирую сделать?
В худшем случае умру на несколько дней-недель-месяцев раньше срока, который мне отмерен. В лучшем – попаду в больницу в тяжелом состоянии. Где тоже, вероятно, умру.
Потому что, даже если я поднимусь в листе ожидания, это не означает, что для меня найдется сердце.
Каждый день кто-то умирает, не дождавшись донорского органа. Чтобы кто-то жил, кто-то другой должен умереть, а его родственники должны дать согласие на изъятие. Слишком много условий, слишком мало времени.
Нет, не подумайте. Я не задумала ничего противозаконного. Всего лишь то, чего хочет каждая смертельно больная девочка моего возраста. Хотя бы недолго побыть нормальной и не думать о приближении конца. Хотя бы сделать вид.
Хотя бы раз не думать о последствиях и насладиться одним-единственным мигом своей нормальности.
Это сумасбродно. Опасно. Неразумно.
Знаю.
Но таков мой выбор.
* * *– Хочешь, посмотрим фильм? – предложила мама.
– Давай, – постаралась выдавить правдоподобную улыбку.
Она поерзала в кресле:
– Комедию? Мелодраму?
– Выбирай сама.
Было ошибкой так говорить. Они с папой тотчас переглянулись.
– Ну, в смысле… – мне пришлось сделать усилие, чтобы улыбнуться еще раз. – Не могу решить. И то и другое было бы замечательно.
– Тогда пощелкаем по каналам, – тихо сказала мать, продолжая пронизывать меня взволнованным взглядом.
Ей очень нужно было знать, сильно ли я расстроена, что не могу присутствовать на выпускном. И пусть к ребятам, которые сегодня прощались со школой, я имела весьма опосредованное отношение, но многие из них меня помнили, а некоторые даже интересовались, смогу ли я прийти на торжество. Если быть точной, двенадцать – столько сообщений с вопросами я получила на прошлой неделе.
– Тебе не холодно? – отец потянулся, чтобы подоткнуть мне одеяло.
– Нет.
Он укрыл мои ноги, поправил подушку и, решив, что мать не заметит, быстро глянул на часы.
– Спасибо, – произнесла я.
Папа кивнул.
– Чарльз, – строгим тоном обратилась к нему мать, – если ты куда-то торопишься, то мы тебя не держим.
Он потупил взор:
– Я никуда не тороплюсь.
Мама открыла рот, чтобы опять выплеснуть на него свои обиды, но, заметив мольбу в моем взгляде, сдержалась и отвернулась.
Я считала минуты до того момента, когда можно будет, сославшись на привычную усталость, отправиться спать.
* * *Сообщение от Райана пришло, когда мое волнение достигло предела. Телефон был в беззвучном режиме, поэтому я, сидя на кровати в полной темноте, гипнотизировала взглядом черный экран. Где-то за окном, вдали, послышался ровный шум двигателя, затем дисплей вспыхнул: «Я на месте».
А значит, отступать уже поздно.
Зажав смартфон в руке, я медленно поднялась с постели. Выровнять дыхание не получалось. Сердце в груди прыгало так отчаянно быстро, что кружилась голова. Взяв свободной рукой туфли, я босиком, крайне медленно и осторожно прокралась в коридор и направилась в кухню. Отец спал на втором этаже, он не мог услышать моих шагов, но мама лежала на диване в гостиной. Она всегда так делала, чтобы быть ближе ко мне и прийти на помощь в любой момент.
Я двигалась вдоль стены, ощущая невероятную слабость. Мой безумный план, больше смахивающий на попытку самоубийства, чем на попытку побыть хоть недолго нормальной, могло сорвать в этот момент все, что угодно: от скрипнувшей внезапно половицы до нарастающего гула в моих собственных ушах.
Только подумайте, я собиралась покинуть дом на целую ночь!
И только сейчас ясно понимала, насколько дикой и опасной оказалась идея. Обычно мне и во внутренний-то дворик тяжело выйти, а тут – поездка на выпускной. Теперь прибавьте ко всему невероятное волнение, страх, тревогу. И что получим? Меня – на грани потери сознания, бледной тенью в темноте кухни пошатывающейся по направлению к двери.
Стараясь не выронить туфли, я из последних сил повернула замок и нажала на ручку. Свежий ночной воздух ударил в нос, защекотал ноздри запахом влаги и свежескошенной травы. Мягкий свет фонаря скользнул по моему лицу и заставил зажмуриться.
– Ой, прости, – прошептал Райан, поспешно отводя фонарик от моего лица. – Думал, эта штука пригодится. Мне еще никогда не приходилось врываться в чей-то дом в полночь с черного хода!
Почувствовала, как его сильные руки подхватили меня под локоть.
«Безумие, чистейшее безумие!» – кричал мой разум, когда я переступила порог и оказалась на улице.
– Первый раз вижу тебя в платье, – хрипло сказал Райан, прикрыв за мной дверь. Он взял меня под руку и повел по узкой дорожке. – Ты сегодня очень красивая, Эмили.
– Спасибо, – я смущенно опустила взгляд.
Ступала по холодным камням осторожно. Дышать становилось все труднее. Наверное, так чувствует себя атлет, пробежавший марафон. Грудь давит, она высоко вздымается, вздохнуть практически невозможно, но ты все равно открываешь рот, чтобы протолкнуть воздух в легкие. А через несколько секунд дышишь глубоко и часто и никак не можешь отдышаться. Сердце колотится, большое и тяжелое, по лбу сбегает пот, перед глазами плывет.
– Давай свою обувь, – парень забрал из моей руки туфли.
А мне хотелось отдать ему и телефон тоже. Не была уверена, что не выроню его в следующий момент и не разобью об асфальт. Но сдержалась. Только сжала крепче в кулаке. Так крепко, насколько хватало сил моим дрожавшим пальцам. Не хотелось подавать вида, что мне плохо, чтобы не напугать Райана еще сильнее.
Говорят, что обычный здоровый человек не чувствует своих внутренних органов, пока они не заболят. Свое же сердце я чувствовала всегда. Еще в детстве, лежа на кровати, могла слышать его стук, отдающийся толчками в венах, а при малейшей нагрузке начинало казаться, что оно рвется из груди все настойчивее, все больнее толкается, гудит и даже бьет набатом.
– Карета подана, – Райан открыл дверцу автомобиля своего отца: машина оказалась припаркована в тени дерева через дорогу от моего дома. – Прошу.
– Благодарю, – пробормотала я, опускаясь на сиденье.
Дверь почти бесшумно закрылась. Пока Райан обходил машину, я бросила взволнованный взгляд на дом. Там по-прежнему было темно и тихо. Вот и хорошо. Здесь, полулежа на сиденье, можно немного перевести дух и прийти в себя.
«Только один танец, мне больше ничего и не нужно. Ради такого можно и потерпеть. Да, сердечко? Мы ведь потерпим?»
Телефон перекочевал на специальную полочку на приборной панели, а я положила холодную ладонь на грудь, мысленно призывая бешено скачущее сердце