Итак, Л. Н. Гумилев вскрыл социально-политический генезис «черной легенды», но эта констатация коллизии XIII века не удовлетворила его самого. В самом деле, без ответа оставался главный интересовавший Л. Н. Гумилева вопрос – почему ложь, родившаяся в XIII веке, оказалась столь живучей и надолго пережила породившую ее политическую ситуацию? Ведь и для просвещенного европейца «…азиатская степь, которую многие географы начинали от Венгрии, другие – от Карпат, – обиталище дикости, варварства, свирепых нравов и ханского произвола. Взгляды эти были закреплены авторами XVIII в., создателями универсальных концепций истории, философии, морали и политики» (см. стр. 43 этой книги). Более того. «К числу дикарей, угрожавших единственно ценной, по их мнению, европейской культуре, они причисляли и русских, основываясь на том, что 240 лет Россия входила в состав сначала Великого Монгольского улуса, а потом Золотой Орды» (там же).
Для объяснения живучести «черной легенды» методов традиционной историографии оказалось недостаточно. И все же справедливости ради стоит сказать и о другом. Вне рамок официальной советской исторической науки существенные предпосылки для понимания природы «черной легенды» существовали еще до Второй мировой войны. Создание таких предпосылок было делом «евразийцев» – новой историко-географической школы, возникшей в эмиграции среди молодого поколения русских ученых. В число «евразийцев» в разное время входили историк Г. В. Вернадский, географ П. Н. Савицкий, философ Л. П. Карсавин, искусствовед П. П. Сувчинский, филолог кн. Н. С. Трубецкой, публицист Г. В. Флоровский и другие деятели изгнанной русской науки и культуры.
Первый сборник трудов «евразийцев», имевший название «Исход к Востоку», увидел свет еще в 1921 году, но, по понятным причинам, он не был знаком читателям · в СССР.
Изложение более или менее подробно концепции «евразийства» было бы слишком объемным, да и не входит в задачу автора предисловия. Поэтому мы отметим здесь лишь те основные элементы «евразийского» мировоззрения, каковые являются существенными для нашей темы.
Сердцевиной «евразийской» доктрины стало представление о тождестве исторических судеб России и Евразии. Один из основоположников «евразийства», Г. В. Вернадский, с предельной ясностью сформулировал постулат следующим образом: «…Нет естественных границ между „европейской“ и „азиатской“ Россией. Следовательно, нет двух Россий, „европейской“ и „азиатской“. Есть только одна Россия евразийская или Россия-Евразия» [20а, стр. 5–6]. Поэтому Россия воспринималась «евразийцами» как «особый культурно-исторический мир», «не просто государство, а одна шестая часть света, не Европа и не Азия, а срединный особый континент – Евразия со своей самостоятельной культурой и исторической судьбой [Утверждение евразийцев. – „Проблемы теории и практики управления“, 1991, № 3, стр. 125]. Соответствовало основной идее и полное переосмысление роли Великой степи в истории России. „Евразийцы“ первыми отказались от русской составляющей „черной легенды“ – идеи о татаро-монгольском иге, господствовавшей в русской историографии с XVIII века в качестве западноевропейского заимствования российских петиметров. Для „евразийцев“ Россия являлась просто православной вариацией единой евразийской Империи, возникшей на базе последнего из прошлых евразийских монолитов – Монгольского улуса. Таким образом, свойственный „евразийцам“ взгляд на русскую историю не с Запада, а с Востока привел их к закономерному, хотя и парадоксальному, выводу о безусловно плодотворной, органичной роли кочевников Евразии в становлении России.
Л. Н. Гумилев получил возможность ознакомиться с трудами «евразийцев» лишь в середине 60-х годов, когда его «Степная трилогия» уже была завершена, а пассионарная теория этногенеза еще только создавалась. Но после знакомства с «евразийством» он полностью разделил «евразийские» взгляды и оценки. Примечательно, что такие столпы «евразийства», как П. Н. Савицкий и Г. В. Вернадский (с первым Л. Н. Гумилев познакомился лично в 1966 году в Праге, со вторым долгие годы находился в переписке), считали Льва Николаевича полноправным членом своей научной школы. В позднейших публикациях эпохи гласности Л. Н. Гумилев сам называл себя «последним евразийцем», бесспорно, имея к тому все научно-методологические и моральные основания [53а].
Действительно, в тесных рамках советской исторической науки Л. Н. Гумилев первым выступил с изложением «евразийской» точки зрения на проблему татаро-монгольского ига, доказывая с фактами в руках, что в истории России никакого ига не было и быть не могло.
И все же, на наш взгляд, абсолютно несправедливо и неправомерно сводить роль Л. Н. Гумилева в борьбе с «черной легендой» исключительно к проповеди «евразийских» взглядов на историю взаимоотношений Руси и Великой степи. Меньше всего Л. Н. Гумилев был эпигоном. «Последний евразиец» творчески синтезировал «евразийские» «предчувствия и свершения» с результатами своих собственных полувековых трудов по изучению этнической истории Великой степи и таким образом превратил собственно «евразийство» из социально-культурологической утопии начала XX века в достаточно обоснованную научную доктрину конца нашего столетия.
Творческий синтез «евразийства» в его наиболее истинных и оправданных положениях, системного подхода в версии Л. фон Берталанфи, учения В. И. Вернадского о биогеохимической энергии живого вещества биосферы и, наконец, материалы собственных историографических работ по Великой степи позволили Л. Н. Гумилеву совершить качественный прорыв в отечественной науке о человеке. В середине 70-х годов он создает целостную, непротиворечивую пассионарную теорию этногенеза, в основе которой лежит представление об этносе как о биосферном, несоциальном феномене человеческого поведения [53].
Тогда-то и получила объяснение п р и р о д а возникновения «черной легенды». Оказалось, что «…неявное отождествление в глазах не только средневековых европейцев, но и китайцев, – народов России и Монголии, сливавшихся для них в нечто целое, хотя и раздробленное и неосязаемое» (стр. 29) есть вполне закономерное с точки зрения теории этногенеза явление. Оно лишь частный случай проявления поведенческой реальности суперэтноса Евразии-России. «Ведь даже в Париже, в школе восточных языков, фигурировал русский, и выражение „поскреби русского и найдешь татарина“ было как бы не требующим доказательств». Следовательно, то «…отношение к России, которое в странах Западной Европы считалось вполне естественным и даже единственно возможным: недоброжелательное и несколько пренебрежительное» (стр. 28), представляет собой естественное следствие отрицательной комплиментарности между двумя суперэтносами – Западной Европой и Россией-Евразией.
«Комплиментарность – явление природное, возникающее не по приказу хана или султана и не ради купеческой выгоды. То и другое может, конечно, корректировать поведение контактирующих персон, руководящихся соображениями выгоды, но не может изменить искреннего чувства, которое, хотя на персональном уровне и бывает столь разнообразным, как индивидуальные вкусы, но на популяционном – приобретает строго определенное значение, ибо частые уклонения от нормы взаимно компенсируются» (стр. 30). И потому в рамках пассионарной теории этногенеза сам вопрос о том, кто культурнее: европейцы или степняки, русские или американцы, не ставится вообще. Гумилевская этнология «…беспристрастна, так как единственным ее мерилом является уровень пассионарного напряжения, проявляющийся в частоте событий, последовательность которых образует плавную мелодию чередования эпох и, наконец, заметную смену фаз этногенеза» (стр. 36).
Таким образом, любая идея «отсталости» или «дикости», по Гумилеву, закономерно возникает при использовании традиционного историографического