Поль Редон был журналист или, вернее, репортер, но репортер высшего класса, действовавший по-английски и по-американски. Он владел даром разведчика и соединял чуткость, какой позавидовал бы любой полицейский, с удивительною ловкостью. Обладая небольшим состоянием, он работал, когда хотел, и получал большие деньги от влиятельных парижских журналов, ценивших его труды на вес золота.
Это был красавец лет двадцати пяти — двадцати шести, с темными волосами и бородой, с матовым, как у креола, цветом кожи я голубыми глазами, острыми и проницательными.
Искусный во всех физических упражнениях, страстно любящий спорт, донельзя отважный, Поль Редон имел две оригинальные слабости: он всегда зяб, кутался целый год в меха и воображал в себе всевозможные хронические болезни. Характер у него был прямой и честь незапятнана. Осмеивавший, по-видимому, все, он способен был увлекаться великими идеями. К этому надо добавить еще железную волю, какой нельзя было и подозревать в этом человеке, приходившем в ужас от сквозняков и не пропускавшем ни одного объявления о новоизобретенном средстве, исцеляющем все, даже воображаемые болезни.
С Фортеном они подружились еще детьми в заведении Св. Варвары и сохранили эту дружбу до зрелого возраста. Будучи одних лет со своим другом, репортером, Леон Фортен совершенно не походил на него ни морально, ни физически.
Этот здоровяк с широкими плечами и выпуклой грудью состоял как бы из одних мускулов и обладал силою атлета. Прекрасная и гордая толова его напоминала орлиные маски старых галлов, от которых достались ему в наследство большие, цвета морской воды, глаза, изящно обрисованный нос, красные губы и длинные усы. Сильный и смелый, как лев, взглянувший, казалось бы, хладнокровно даже на ниспровержение небес, он обладал мягкостью и добротой, привлекавшими к нему все сердца. По виду его можно было отнести, к героям и участникам громких приключений. Но в этом единственно его внешность была обманчива. Леон Фортен, сын, внук, правнук и т. д. по нисходящей линии, был потомком записных вояк. Однако, унаследовав от них внешность, он по профессии не имел с ними ничего общего — это был молодой и уже замечательный ученый. Да, замечательный, оригинальный и, может быть, гениальный ученый, открытия которого, еще наполовину только известные, наделали много шуму. Вся его жизнь сосредоточивалась на работе.
— Скажи же, что привело тебя в мое скромное убежище? — спросил он приятеля.
— Помилуй, неужели ты не знаешь, что в двух шагах от тебя совершено преступление?
— Преступление! Здесь! Странно!
— Скажи… необыкновенно, ошеломляюще! За время своей репортерской деятельности я повидал много убийств, и все они имели мотивы…
— А тебе известно, кто жертва?
— Да, погиб бедный, невинный человек, не имевший даже врагов; убит из каких-то необъяснимых побуждений… я бы даже сказал — из любви к искусству.
— Странно, — произнес Фортен задумчивым и печальным тоном, — как нынче мало ценится человеческая жизнь! Убивают, кромсают людей ни за что… не зная их… Да, есть люди, для которых пролить кровь себе подобного значит то же, что для меня — кровь моих бедных маленьких свинок!
— А ты еще мучишь индейских свинок?
— Увы, да!.. Я только что открыл новое анестезирующее средство, которое в будущем вытеснит хлороформ… Сейчас ты о нем ничего больше не узнаешь!..
— И свинки страдают в ожидании, пока люди воспользуются им?
— Да!.. да!.. мой старый филантроп!
— Но покажи, что ты прячешь на этом столе!
— А это, голубчик, величайшее открытие! Видишь на столе эти опилки? Ну, так знай, что я сейчас произвожу опыты над новым металлом, открытым мною благодаря периодическому закону элементов великого русского химика Менделеева. Этот металл обладает способностью притягивать к себе золото, как магнит железо. Я смешивал здесь крошки различных металлов и приближал к ним кусок мною изобретенного. Тогда все крошки оставались в покое, а золотые притягивались к нему. Пойми, что если сделать из моего металла стрелку, наподобие магнитной, то золотые россыпи будут оказывать на нее такое же действие, как на магнитную — железо. Ведь с моим изобретением можно прибрать к рукам все залежи золота на земле. Для меня больше не существует тайны, скрывающей золото в недрах земли, и сокровища Клондайка, Юкона, Аляски принадлежат мне! Свой металл я назову «леониум». Ну что, веришь ты в мое открытие?
— Я восхищен им!
— Теперь мне нужно во что бы то ни стало пятьдесят тысяч франков. Необходимо начать в широких размерах исследования относительно леония, получить в достаточном количестве чистый металл и, когда все это будет кончено, организовать под большим секретом экспедицию в Клондайк.
— Вот это мне особенно по душе!
— Но подумай: я не мог найти ни единого су на это так восхитившее тебя открытие.
— О глупость!.. Непроходимая глупость нашей денежной буржуазии!
— В Америке, где обращаются с деньгами не так идиотски, как у нас, я имел бы уже тысячу долларов! Напрасно я обращался к людям интеллигентным, — они не хотели даже выслушать меня. Если 6 ты видел, что с ними происходило при словах «пятьдесят тысяч франков».
— Да, наша французская бережливость держится еще за старый шерстяной чулок!
— В отчаянии я отправился к богатому промышленнику Грандье, живущему на вилле Кармен, которого считал сторонником прогресса, способным отозваться на все оригинальное и великое. Он рассеянно выслушал меня, а когда я попросил пятьдесят тысяч франков, то он попросту указал мне на дверь, назвав меня сумасшедшим. Хотя в его оправдание надо заметить, что я изложил ему дело в несколько резкой форме и только впоследствии вспомнил, что он имел все права на мое уважение.
— Как это?! Какие права?
— Это маленькая тайна, которую ты узнаешь потом!
— Ну, если Грандье имел глупость тебе отказать, я ручаюсь, что ты получишь нужную сумму и в скором времени!
Тяжелые шаги, сопровождаемые бряцаньем шпор, прервали беседу.
— Здесь! — произнес грубый голос у самой двери маленькой лаборатории, устроенной Фортеном в углу сарая.
— Он страшно силен, и вы должны находиться на расстоянии голоса, не дальше!
Раздалось два удара в дверь.
— Войдите! — отвечал молодой ученый удивленным тоном.
Дверь растворилась, и показался жандармский унтер-офицер. Он, не кланяясь, приблизился к Фортену и строгим голосом спросил:
— Вы — Леон Фортен?
— Да!
— Именем закона вы арестованы!
— Я? Но это бессмыслица!.. В чем же меня обвиняют?
— В том, что вы убили бедного невинного человека по имени Мартин Лефевр, проживавшего по улице Св. Николая!
При этом чудовищном обвинении из груди Леона Фортена вырвался крик ужаса и негодования.
— Я!.. убийца!.. но вы сами…
— Молчите и повинуйтесь добровольно; в противном случае…
— Но то, что вы сказали, ужасно! Против этого позора говорит вся моя честная жизнь!
— Это меня не касается! — грубо прервал жандарм. — Я имею приказ арестовать вас и выполняю его!
Поль Редон