Мама принялась показывать ей квартиру. Я ретировалась на диван и притворилась, будто смотрю прогноз погоды, который предрекал дождь до конца недели, до конца девяностого года, до конца столетия и даже до конца времен. Голоса мамы и Ай Мин спешили друг за другом, как вагончики канатной дороги, раз за разом перемежаясь молчанием. Я заразилась напряжением, воцарившимся в доме, и мне стало казаться, что пол сделан из бумаги, что повсюду вокруг написаны слова, которых мне не прочесть; и что один бездумный жест может снести все это до основания.
Поели мы вместе, рассевшись за обеденным столом. Мама убрала центральную доску, превратив стол из яйца в круг. Она даже прервала болтовню, чтобы наградить меня взглядом, в котором ясно читалось: прекрати пялиться.
Я то и дело случайно пинала ногой коробки под столом, отчего Ай Мин подпрыгивала на месте.
— Ай Мин, тебе не холодно? — весело осведомилась мама, не обращая на меня ни малейшего внимания. — Я сама, пока не переехала в Канаду, зимы вообще не видела.
— В Пекине зима была, но меня это устраивало. На самом деле я далеко оттуда выросла, на юге, где было влажно и тепло, так что, когда мы переехали в Пекин, холод оказался мне в новинку.
— Я в столице никогда не бывала, но слышала, что туда из западных пустынь пыль наносится.
— Так и есть, — с улыбкой кивнула Ай Мин. — Пыль тогда и в волосы, и в одежду лезет, и даже в еду.
Сидя напротив нее, я видела, что ей и правда уже все девятнадцать. Усталые глаза Ай Мин опухли и неожиданно напомнили мне скорбное лицо мамы. Думаю, порой такое бывает — смотришь на человека и понимаешь, что внутри он полон слов. Возможно, он и держит их за зубами от боли или от замкнутости — или, может, из хитрости. Возможно, эти слова заточены до бритвенной остроты и жаждут пустить кровь. Я почувствовала себя разом и ребенком, и взрослой. Я хотела, чтобы нас с мамой оставили в покое — но по причинам, которые я сама толком не могла выразить, мне хотелось быть рядом с Ай Мин.
— А что значит «минь» в «Ай Мин»? — спросила я по-английски, пиная коробку, чтобы придать своим словам больше веса. — Это то «минь», которое «понимать», или «минь», которое «судьба»?
Обе они посмотрели на меня.
— Ешь свою курицу, — сказала мама.
Дочь изучала меня с выражением удовлетворения на лице. В воздухе между нами она начертила знак — 日月. Солнце и Луна, сведенные воедино, чтобы обозначить понимание или яркость. Самое обычное, повседневное слово.
— Мои родители хотели выразить идею «аи миинь», — сказала она, — «лелеять мудрость». Но ты права, тут есть подвох. Идея… м-м… не то что бы лелеять судьбу, не совсем, но принимать ее, — она вновь подхватила свою миску и запустила в мягкий рис кончики палочек.
Мама спросила, не нужно ли ей чего и не хочет ли она, может, чем-нибудь заняться.
Ай Мин отставила миску.
— Честно говоря, я, кажется, давно уже нормально не высыпалась. В Торонто я никак не могла отдохнуть. Каждые несколько недель приходилось переезжать.
— Из дома в дом? — спросила мама.
Ай Мин вся дрожала.
— Я думала… я боялась полиции. Мне было страшно, что меня вышлют обратно. Не знаю, смогла ли моя мама вам все рассказать. Надеюсь, смогла. В Пекине я ничего плохого не сделала, никаких преступлений не совершала, и все-таки… В Китае мои тетя с дядей помогли мне сбежать, и я перешла границу с Кыргызстаном, а потом… вы купили мне сюда билет. Несмотря ни на что, вы мне помогли… Я благодарна, я боюсь, что никогда не смогу отблагодарить вас так, как следует. Простите меня за все…
Маме явно стало неловко.
— Ну-ну, — сказала она. — Скушай что-нибудь.
Но Ай Мин уже стала как будто совсем другой. Руки у нее так тряслись, что она не в состоянии была управиться с палочками.
— Я каждый день перебираю все в памяти и все думаю, думаю, но не понимаю, как я сюда добралась. Как будто я беженка. Дома моя мама с голоду умирает. Я спать боюсь… иногда мне снится, что ничего этого на самом деле не было, но тогда я просыпаюсь как в кошмар. Если бы я не уехала от мамы, если бы мой отец не умер, если бы он не… но самое важное — это чтобы я чего-то добилась, потому что вот прямо сейчас у меня ничего нет. Даже паспорта. Старым я пользоваться боюсь, он… незаконный. Он чужой, но выбора у меня не было. Я слышала, что, если бы мне удалось перебраться через границу в Соединенные Штаты, там для китайских студентов амнистия, и я, может быть, под нее подойду. Даже если у меня сейчас ничего нет, я вам все потом возмещу, я клянусь. Обещаю.
— Чжи ню, — произнесла мама, подаваясь к ней. Эти слова меня озадачили. Они означали «дочь моего брата» — но у мамы не было братьев.
— Я хотела о них позаботиться, но все так быстро переменилось. Все пошло не так.
— Здесь тебе не от чего защищаться, — сказала мама. — Мы семья, и это не просто слова, понимаешь? Это намного больше, чем слова.
— А еще, — побледнев, сказала Ай Мин, — я от всей души сочувствую вашей потере.
Моя мать с Ай Мин поглядели друг на друга.
— Спасибо, — сказала мама. От выступивших вдруг у нее на глазах слез все во мне застыло. Несмотря ни на что, через что мы прошли вместе, моя мать очень редко плакала. — А я так сочувствую твоей… Мой муж очень любил твоего отца.
В первую же субботу, когда маме не надо было идти на работу, она отправилась в город и вернулась с носками, свитерами, парой зимних ботинок и пальто. Вначале Ай Мин очень много спала. Она появлялась из маминой спальни со всклокоченными волосами, в моих лосинах и в старой маминой футболке. Ай Мин боялась выходить